lev_ambinder

Лев Амбиндер

18 августа 2017

F

Как мы уже сообщали («Деньги Жанны или Русфонда?», см. «Ъ» от 11 августа и материалы на rusfond.ru), Мосгорсуд 10 августа рассмотрел апелляционную жалобу родителей Жанны Фриске на решение Перовского районного суда и оставил ее без удовлетворения. 19 мая Перовский суд удовлетворил иск Русфонда к наследникам певицы. Теперь это решение вступило в законную силу, наследники Жанны обязаны солидарно возвратить Русфонду 21 633 214 руб. Это неизрасходованный остаток от пожертвований, которые Русфонд по договору с Жанной Фриске перевел ей на лечение.

Акцию помощи Жанне организовал в январе 2014 года Андрей Малахов в программе «Пусть говорят». У певицы был рак. Коммерческая служба «Первого канала» попросила Русфонд предоставить банковский счет для сбора пожертвований на лечение Жанны. На номер 5541 со словом ЖАННА было получено 69 267 787 руб. По решению певицы 32 619 851 руб. пошли на лечение онкобольных детей, 23 272 292 руб. Русфонд перевел на оплату больничных счетов Жанны, а 25 011 790 руб. по договору с певицей 28 октября 2014 года перечислил ей на личный счет, обязав вернуть неистраченное.

Вот и закончилась печальная и беспрецедентная для России тяжба. Она началась не по нашей инициативе и вызвала множество кривотолков, когда очевидный вздор переплетался с откровенной ложью, когда сотни СМИ наперегонки с несколькими депутатами Госдумы соревновались за право опорочить Русфонд, а заодно бросить тень на всех российских благотворительных фандрайзеров. Как же, как же, пропали миллионы… кто бы сомневался… убежденность, что воруют все, получила очередное подтверждение… У фонда украли или фонд украл – до этого наши критики не снисходили. Но вот Мосгорсуд постановил оставить в силе майское решение Перовского районного суда, по которому наследники певицы обязаны солидарно вернуть Русфонду не истраченные на лечение Жанны деньги. То есть то, что было очевидно с самого начала – есть же Гражданский кодекс РФ, есть же закон о благотворительности, деньги следовало возвратить их владельцу, Русфонду, – потребовало 23-месячной тяжбы.

Тут надо оговориться: было как бы очевидно. Даже оба суда, районный и городской, всерьез по нескольку часов кряду (а районный – так и в нескольких заседаниях) выслушивали адвокатов родственников Жанны. А те, если отбросить прочую околесицу, утверждали, что телезрители «Первого канала» и читатели rusfond.ru перечисляли деньги Жанне, а не Русфонду и будто поэтому Русфонд не вправе ими распоряжаться и уж тем более владеть. Это перетягивание каната так затянулось, что и мы в фонде стали всерьез искать оправдания той чуши, которую несли адвокаты противной стороны. Но 19 мая судья Сергей Савостьянов выдал формулу, которую, как мне кажется, должен помнить каждый из наших коллег. Я-то уж точно запомню: «Имущество, являющееся предметом пожертвования граждан и юридических лиц в пользу благотворительной организации, принадлежит на праве собственности этой организации».

Абсолютно ли это право? Да, если пожертвования целевые и фонд тратит их по назначению. Да, если, как в этой истории, целевые пожертвования остались неиспользованными и фонд потратит их в соответствии со своей миссией.
Третьей версии закон не предусматривает.

Третью версию предложили участники программы «Пусть говорят» в эфире 19 июня. Они призвали Русфонд «простить родителей Жанны, те от горя потеряли голову, и отказаться от иска». Все думаю, что бы я ответил этим добрым людям, участвуй в сюжете. У меня несколько версий, и любая эфирным добрякам бы не понравилась. Вот одна из них: спросим матерей, за чьих детей с раком крови сейчас борются врачи НИИ онкогематологии имени Р.М. Горбачевой, готовы ли они «простить и отказаться» от денег, которые дают шанс на спасение их детям? Вторая версия: если бы Русфонд «простил и отказался», он попал бы под санкции налоговиков и Минюста РФ. «Нецелевое использование пожертвований» – вот как они бы это назвали. Мало бы не показалось ни нам, ни очередникам Русфонда. Право всегда подразумевает ответственность.
Судебная тяжба позади. Впереди работа судебных приставов. Будем ждать. У нас опять нет выбора.


Мы уже говорим «конкуренция», но еще считаем ее ненужной

В нашем благотворительном секторе уже научились произносить слово «конкуренция», но большинство все еще полагает, будто «сектору нужна не конкуренция, а сотрудничество». Эту мысль подчеркивают многие коллеги в откликах на колонку «Добросовестность онлайн и офлайн-2» https://www.rusfond.ru/issues/y2017/m3. Вот и Дмитрий Поликанов, президент фонда «Со-единение», опубликовав на сайте «Милосердия» емкий, вполне логичный, хотя и спорный комментарий к моей заметке, назвал его «Фонды не уйдут от конкуренции, слияний и поглощений».
Так вот, друзья, от конкуренции нельзя уйти, если мы живые и считаем себя сектором экономики. Конкуренция в экономике и есть сама жизнь. А мы еще какие живые – ежегодно (и в кризис тоже!) наращиваем сборы и число благотворителей. И еще банальность: совершенной конкуренции не бывает. Поэтому пора вырабатывать правила конкуренции, приемлемые для сектора, и учиться жить по ним.
Дмитрий Поликанов предрекает весьма суровую картину будущего фондов-фандрайзеров: слияние однопрофильных и поглощение гигантами меньших собратьев. И продиктовано это будущее стремлением фондов к сокращению издержек, росту статуса и возможностей для продвижения в СМИ.
Для начала определимся с понятиями. У любого фонда-фандрайзера три свойства: его команда, его объекты помощи, его благотворители (субъекты помощи). Так вот, слияние – это всегда объединение фондов в новое юрлицо, которое примет все обязательства учредителей перед их объектами и субъектами помощи. Вопрос: зачем Русфонду отказываться от своего бренда и сливаться с обязательствами небольших фондов, явно менее эффективных? Единственный рациональный ответ: чтобы объединиться с новыми благотворителями.
1. Не факт, что те пожелают иметь дело с новообразованием.
2. Не факт, что новые сборы хотя бы покроют очевидный рост затрат.
Поглощение – это всегда принятие поглотителем обязательств поглощаемого. Тот же вопрос: ради чего? Тот же ответ: для Русфонда-поглотителя главное свойство поглощаемого – его благотворители и СМИ.
1. Не факт, что доноры и СМИ поглощаемого достанутся поглотителю.
2. Скорее всего, поглотителю придется взять в штат лидера поглощаемого фонда, а тот приведет еще и свою команду.
2. Объекты помощи поглощаемого не интересны поглотителю. Вывод: Русфонд получает очевидный рост затрат плюс непрофильные программы (либо профильные, но избыточные) при неочевидном росте сборов. Это бессмыслица. И я даже не рассматриваю версию поглощения ради устранения конкурента. Та еще чушь: выигрыш иллюзорен (см. пп. 1, 2, 3), а слава такая, что и свои доноры разбегутся.
Нет, будущее фандрайзинга мне представляется более оптимистичным, чем нарисованная Дмитрием Поликановым картина. Мы действуем в детском здравоохранении, частично покрывая дефицит госфинансирования, внедряя высокие технологии и развивая гражданское общество. Русфонд сегодня – это чистый фандрайзинг и никаких благотворительных сервисов вроде тех, что у фондов «Вера» и «Дети-бабочки». С нами 174 федеральных и региональных СМИ – их аудитория дала нам в 2016 году свыше 6,6 млн. благотворителей. У нас полтора десятка программ – и десятки проектов с федеральными, региональными и зарубежными клиниками.
И нам постоянно требуются новые программы. Вот почему Русфонду выгодно содружество с небольшими фандрайзинговыми фондами помощи больным детям и амбициозными сервисными фондами. Смотрите: главная проблема небольших фондов-фандрайзеров – нехватка пожертвований. У них просьб о помощи больше, чем способны дать их доноры. Если их программы помощи для нас – новации, а клиники работают по тем же стандартам, что и Русфонд, то почему бы часть этих просьб не передавать нам? Русфонд готов оплачивать работу экспертов этих фондов. Еще интересней, по-моему, эта схема содружества для растущих сервисных благотворительных фондов вроде «Веры» или «Детей-бабочек». Фандрайзинг для них – лишь средство для финансирования сервисов. Так почему бы не объединять силы, когда каждый сохраняет суверенитет и неповторимый стиль?
Кстати, предлагаю рассматривать эти соображения как призыв к обсуждению таких рамочных соглашений. Мы в Русфонде готовы.

Зачем власти эта филантропия?
Каково благотворительности в отдельно взятом регионе
В последнюю декаду мая постоянная комиссия СПЧ по развитию НКО провела выездное заседание в Воронежской области. Мы встретились с правозащитными, социально ориентированными НКО, с областными топ-менеджерами и губернатором Алексеем Гордеевым. Хотя регион значится в дотационных, промышленность тут растет, а сельское хозяйство и вовсе в числе российских лидеров. Мне показалось интересным проанализировать благотворительную деятельность в одном отдельно взятом благополучном регионе. Перед вами попытка такого анализа.

По просьбе СПЧ областная администрация организовала встречу в департаменте здравоохранения со специалистами по детству и благотворительными фондами, сотрудничающими с больницами. Разумеется, сегодня благотворительная деятельность в стране не сводится к одной лишь помощи больным, спектр миссий наших коллег куда шире. Но абсолютное большинство благотворителей жертвуют именно на здравоохранение. Встреча с  чиновниками получилась на редкость продуктивной, мы наметили пять программ партнерства области и Русфонда, они позволят утроить благотворительные вложения в воронежское здравоохранение (в 2016 году они составили 13,8 млн. руб.).
Одного жаль: во встрече участвовал лишь один местный фонд – «Добросвет». Об этом позже, а сейчас о новых программах государственно-частного партнерства воронежского здравоохранения и Русфонда.
По предложению воронежцев готовятся четыре соглашения:
1. В области есть трое детей с орфанными болезнями, обеспечение их лекарствами законодательство возлагает на  региональный бюджет. Однако в бюджете 2017 года денег на эти цели нет. Зато в 2018 году они будут предусмотрены. Договорились: Русфонд организует сбор пожертвований и в 2017 году оплатит необходимые лекарства стоимостью до 5 млн руб.
2. В Воронежский кардиоцентр стремятся родители с детьми-сердечниками из соседних регионов. Договорились: Русфонд профинансирует программу операций для этих детей общим объемом до 6 млн руб. в год.

3. Онкологическое отделение Детской областной клинической больницы остро нуждается в этом году в дополнительном финансировании закупок лекарств на 5 млн руб. Договорились: Русфонд с июля начнет этот сбор пожертвований в местных и федеральных СМИ.
4. В настоящее время трое детей живут в реанимации областной детской больницы, хотя вполне могли бы жить дома – им необходимы аппараты искусственной вентиляции легких (ИВЛ). Но государство не обеспечивает таких хроников переносными аппаратами ИВЛ, а цена проблемы для одного ребенка на год – 2 млн руб. (стоимость аппарата плюс расходники к нему на год). Воронежцы наслышаны об открытии Русфондом в Казани первого Благотворительного пункта проката переносных аппаратов ИВЛ https://www.rusfond.ru/issues/591. Договорились: проект будет запущен в этом году и в Воронеже, читатели и телезрители Русфонда пожертвуют для него 6 млн руб.

Пятой программой станет партнерство области и Русфонда в  открытии воронежского отделения Национального регистра доноров костного мозга, который наш фонд создает вместе с НИИ онкологии, гематологии и трансплантологии имени Р.М. Горбачевой (Санкт-Петербург) и Институтом фундаментальной медицины и биологии Казанского (Приволжского) федерального университета. Департамент здравоохранения поможет в рекрутинге 1 тыс. доноров в год и организации забора крови, а Русфонд профинансирует определение донорских фенотипов (14 млн. руб. в год).
Мы рассчитываем на подписание соглашений о государственно-частном партнерстве с воронежским департаментом здравоохранения в ближайшие месяц-два.
А теперь о казусе в департаменте здравоохранения: в нашей встрече участвовал лишь один местный фонд – «Добросвет». Между тем, по данным Росстата на начало 2017 года в области числилось 120 благотворительных фондов. Однако в воронежском Ресурсном центре поддержке НКО другая статистика: каталог благотворительных организаций включает три десятка НКО. А «Русфонд.Навигатор» https://www.rusfond.ru/navigator, который мы строим из публичных отчетов фандрайзинговых фондов в Минюст РФ, за 2015 год насчитал и вовсе лишь четыре воронежских организации: Фонд Чижова, «Добросвет», Фонд света и «Прикоснись к добру».
Я это к тому, что воронежские руководители, похоже, пока весьма формально относятся к этому направлению общественной активности. Мысль об административном управлении благотворительной деятельностью претит не только мне. Она претит и большинству чиновников, с которыми общается Русфонд все годы существования. Однако уповать лишь на саморегуляцию благотворительных фондов тоже было бы опрометчиво.

Фонды-фандрайзеры, особенно в регионах, пока избыточно зависимы. Они зависят от клиник, если речь идет о помощи тяжелобольным детям (Захотят ли те сотрудничать? А если захотят, то не задушат ли в объятиях мелочной опеки, цензурируя каждое родительское обращение перед публикацией в СМИ?). Они зависят от СМИ, которые во многих регионах готовы сотрудничать с благотворительными фандрайзерами только «на правах рекламы» – то есть требуя плату за газетные площади или время в эфире. Они зависят от власти, которая легко может запретить и клиникам, и СМИ всяческое сотрудничество с фондами-фандрайзерами. Что в ряде регионов и происходит.
Мы в Русфонде хорошо знакомы с такими зависимостями. В одном уральском, вполне процветающем регионе начальница облздрава убеждала меня, что сотрудничать с местным ТВ по примеру проекта «Русфонд на Первом» нам не удастся. «Потому что губернатор очень любит детей», – заявила она. То есть дефицит финансирования областной больницы, из-за которой сокращена высокотехнологичная медпомощь кардиобольным детям, – это губернатор еще способен перенести. А вот если тележурналисты призовут зрителей помочь такому ребенку-сердечнику избавиться от порока, – этого губернатор не переживет…
А вот сибирская история. Губернатор является давним жертвователем Русфонда, регулярно перечисляет солидные суммы из своей зарплаты, но любые попытки открыть наше бюро в своей области жестко пресекает. Между тем, ежегодно мы получаем десятки просьб о помощи детям этого региона. Мы находим деньги для них у читателей и телезрителей федеральных СМИ – и губернатора-благотворителя это никак не задевает. Главное, чтобы из подконтрольных СМИ население вверенной ему области «не получало негатива».
Между тем в Воронеже власть доброжелательна, СМИ дружелюбны, а клиники прагматичны и готовы к сотрудничеству, когда дело касается организации благотворительной помощи для лечения юных воронежцев. Все это так – в области два года весьма успешно действует наше бюро. Однако и фандрайзинговые резервы здесь куда больше сегодняшних благотворительных сборов. Этими резервами нередко пока распоряжаются мошенники. Без помощи местных властей благотворительным фондам этот бизнес на крови не перекрыть.

Вот как это пока выглядит в Воронеже. Не так давно участники круглого стола по проблемам развития благотворительности, организованного Ресурсным центром поддержки НКО и областной администрацией, констатировали: «Самоорганизация благотворительного сообщества активизировалась благодаря координирующей роли Ресурсного центра поддержки НКО, открытого при личном содействии губернатора Алексея Гордеева». На круглом столе обсудили, в частности, «методы противодействия лжеблаготворителям силами гражданского общества и правоохранителей». А в это время в центре города десятки фальшивых волонтеров из фондов, зарегистрированных где угодно, только не в Воронеже, – обирали милосердных горожан. Мошенники обирали публику и в дни нашей майской командировки. Полиция не скрывает бессилия: чтобы бороться с мошенниками, нужны заявления пострадавших, но их нет. На самом деле, было бы желание. В Ростове-на-Дону, к примеру, депутат областного заксобрания подключила прокуратуру и полицию, те стали штрафовать мошенников десятками за фандрайзинг на проезжей части, а их руководителей – за вовлечение несовершеннолетних в незаконный сбор денег. И очистили город от прохиндеев.

Зачем нашим властям благотворительные фонды? Годовой консолидированный госбюджет здравоохранения РФ, к примеру, насчитывает три триллиона рублей. Фонды добавляют лишь несколько миллиардов. Это очень важные благотворительные миллиарды, они не устраняют дефицит финансирования клиник, но помогают закрыть хотя бы часть острых проблем. Однако, по мне, куда важнее объединение добрыми делами десятков миллионов сограждан, жертвующих эти недостающие миллиарды нашему здравоохранению.
А если все так, то фонды-фандрайзеры вправе рассчитывать на более активную поддержку властей.

Сто лет назад Генри Форд, капиталист и благотворитель, утверждал, будто истинная цель филантропии в том, чтобы стало некому благотворить. Он писал это в несытой Америке. Великий Форд ошибся: в США сегодня сытно, но десятки миллионов благотворителей жертвуют сотни миллиардов долларов. Форд ошибся: он не учел себя и таких, как сам, – людей состоявшихся и желающих помогать тем, кому повезло меньше. Забавная ошибка Генри Форда ничего не стоила Америке. Нам, боюсь, так не повезет. Если мы в спорах о путях развития благотворительности забудем о человеке дарящем, то спорить вскоре станет не о чем.

Как оценивать фандрайзинговые фонды. Версия Русфонда

1 июня на Петербургском международном экономическом форуме на сессии по проблемам развития благотворительности в России были обсуждены два ключевых вопроса: «Тренд на профессионализацию благотворительных фондов – последствия и работа с общественным мнением» и «Профессиональный стандарт – как разрабатывать и что включать в него». С сообщением на сессии выступил президент Русфонда (Российского фонда помощи) Лев Амбиндер. Ниже текст его выступления.

В 1946 году Питер Друкер в «Концепции корпорации» ввел в мировой обиход понятие социальной ответственности бизнеса и доказал мнимость противоречия формул «производство ради прибыли» и «производство ради общественной пользы». Не существует противоречия между экономической и социальной деятельностью предприятий, утверждал он. Наоборот, неизбежна взаимозависимость экономики предприятия и его влияния на общество. А полвека спустя гуру менеджмента сделал заявление, значение которого мы с вами до сих пор еще не оценили: после десятилетий дискуссий о наиболее эффективных принципах организации менеджмента для различных секторов экономики стало ясно, что эти принципы одни и те же для автозавода, банка, торговой сети, крупного госпиталя, религиозного объединения или благотворительного фонда.

Для нашей проблемы – как оценивать деятельность фандрайзинговых фондов – выводы Друкера чрезвычайно интересны. Мы устали от споров на тему, что важнее – экономическая составляющая работы фандрайзингового фонда или все-таки социальная?

Спор не возник бы, будь у нас возможность оценить обе эти характеристики в цифрах. Понятно, как измерить главные экономические показатели – результативность и эффективность. Сошлюсь на простое сравнение: Русфонд и фонд WorldVita потратили в 2016 году на лечение детей за рубежом до полумиллиарда рублей каждый. При этом себестоимость Русфонда составила 8,4%, а себестоимость WorldVita – 48%. То есть обслуживание одного рубля пожертвований в Русфонде обошлось в прошлом году благотворителю в 8,4 копейки, а в WorldVita – в 48 копеек. Вопрос, должен ли наш жертвователь знать эту статистику, вообще не стоит. Конечно, он в своем праве. Другое дело, эти открытые данные из отчетов на сайте Минюста РФ неизвестны многомиллионной аудитории наших благотворителей. Им недосуг. А разговор на эту тему даже в сообществе считается неуместным до неприличия. Критиковать же попытки ввести рейтинг экономической эффективности фандрайзинговых фондов не решаются сегодня только совсем уж ленивые. Довод всегда один: экономика не учитывает социальную эффективность. Но как оцифровать социальную деятельность фонда, в мире не придумал еще никто. Эти споры идут по всему земному шару с середины 60-х годов прошлого века, когда будущий нобелевский лауреат по экономике Милтон Фридман заявил, будто «корпоративная социальная ответственность сильно смахивает на подкуп местных сообществ». Решение так и не найдено. Нет его и у Русфонда.

Но, может, стоит приглядеться к опыту мировых оценок труда творческих коллективов? «Оскар» дают не за самый продаваемый фильм. И Нобелевская премия по литературе вручается не самой многотиражной книге, не говоря уж о Нобелевках для ученых.

Может, и нам – сообществу, региональным властям, федеральному правительству – следует ввести ежегодные премии наиболее социально значимым благотворительным проектам, наделяя лауреатов не только дипломами, цветами и статуэтками, но и более ощутимыми оценками: государственными заказами, государственными грантами на развитие и государственными наградами?

Нужна ли нам для оценки социального вклада сектора академия благотворительности? Из сегодняшних объединений благотворительных фондов, на мой взгляд, такой академией мог бы стать Форум доноров – как наиболее опытный и солидный. Единственным недостатком его – мое оценочное суждение – до сих пор была закрытость на манер английского клуба.

Но это преодолимое препятствие, не так ли, коллеги?

Заключен договор о партнерстве с центром Рауля Абельи.

Русфонд подписал соглашение о сотрудничестве с президентом каталонской Ассоциации «Сердце Барселоны» – детским хирургом Раулем Абельей. Документ предусматривает благотворительный комплекс услуг для российских детей-сердечников. В частности, коммерческий госпиталь Дешеус (Dexeus) гарантирует солидные скидки Русфонду на лечение для его подопечных и бесплатные услуги переводчика, а «Сердце Барселоны» предоставит бесплатное жилье мамам с детьми при амбулаторном наблюдении. Это первый договор Русфонда с зарубежным медцентром.

Мы в Русфонде не планировали в Барселоне встреч с Раулем Абельей. Нас интересовали две темы – и обе о государственно-частном партнерстве, где в качестве партнеров власти выступают барселонские некоммерческие организации. В нашем здравоохранении это пока редкость. Так, власти Каталонии и благотворительный фонд Хосе Каррераса совместно строят Испанский регистр доноров костного мозга. Они весьма преуспели в освоении новой технологии типирования потенциальных доноров. Эта инновация чрезвычайно интересна. Внедри мы ее, создание российского Национального регистра доноров костного мозга получит серьезное ускорение – с одновременным снижением затрат и ростом качества донорской базы. И в Барселоне действует в виде НКО всемирно известный Институт Гуттмана. Этот центр нейрореабилитации – подрядчик каталонской власти: департамент здравоохранения до 75% мощности центра загружает пациентами с наиболее сложными диагнозами.

Рауль Абелья сам нашел нас, и мы договорились о встрече, когда выяснилась деталь «в тему». Частный госпиталь Дешеус, где доктор Абелья руководит детским кардиоотделением, имеет еще и университетский статус. То есть – государственный? Рассказ об уникальной каталонской модели организации здравоохранения впереди. А теперь – к соглашению с командой Рауля Абельи.

Готовясь к встрече, мы узнали, что по шкале Аристотеля (Aristotle Score, международная система оценки труда кардиохирургов) доктор Абелья – лучший в Испании и один из лучших в мире. Что с февраля этого года госпиталь Дешеус входит в испано-немецкую группу Helios Quirónsalud, крупнейшую в Европе сеть частных клиник: 155 медцентров Испании и Германии, свыше 100 тыс. сотрудников.

И что многие пациенты клиники Дешеус – каталонцы.

– Зачем каталонцам платные услуги частной клиники, – спрашиваю у Рауля Абельи, – если государство им гарантирует бесплатный набор тех же услуг?

– Во-первых, до трети каталонцев имеют частную страховку, – отвечает доктор, – во-вторых, в бесплатной клинике палата на двух пациентов, а здесь – на одного. И мама всегда рядом. И каждому ребенку у нас гарантированы персональные медсестра и реаниматолог, в отличие от государственной клиники.

Недавно испанские СМИ наперебой рассказывали, как Рауль Абелья в очередной раз покорил публику: за сутки он провел кряду две пересадки сердца – и обе удачные. У этого доктора множество пациентов с разных континентов. А в мире, кстати, сегодня 485 млн человек говорят по-испански. Я все не решался спросить, зачем доктору еще и ребятишки из России. Понятно, частной клинике дополнительные пациенты – не помеха, а только радость. И все-таки…

Под конец встречи доктор Абелья вдруг сам ответил: «Я люблю Россию. Я наполовину кубинец, вырос на Кубе и помню, как в самые трудные годы Россия спасла мою родину. Это признательность на всю жизнь».

Мы договорились о ценовых скидках и других льготах как минимум для 12 наших ребятишек на первый год партнерства.

Специально для критиков благотворительного зарубежного лечения детей. У каждого фонда это практика эпизодическая. В 2016 году 117 таких эпизодов разных диагнозов обошлись нам в 416 млн руб. Дети-сердечники Русфонда лечатся за рубежом, получив прежде отказ в наших больницах. Обычно отказы оформляются рекомендацией понаблюдаться у местного врача.

Вот мы и подумали: отчего бы отныне клиникам Берлина и Мюнхена не конкурировать за деньги наших читателей с Барселоной доктора Абельи?

Справка Русфонда:

Система «Шкала Аристотеля» возникла в 2004 году. Ее разработку инициировали американские страховые компании, чтобы оплачивать кардиохирургические операции в зависимости от объективного уровня их сложности, соотнося этот уровень с результатами. К созданию «Шкалы» были подключены кардиохирурги из 23 стран. В итоге появилась система показателей, позволяющая весьма объективно учитывать уровень смертности, тяжести состояния пациента, время, проведенное в реанимации, уровень сложности самой операции. Публикация результатов позволяет врачам видеть реальную картину в госпиталях, проводить сравнительный анализ и равняться на лучших.

«Шкала» разработана для 145 видов кардиоопераций и представляет собой систему оценок в баллах – от 1,5 (самые простые) до 15 (сверхсложные).

По этой «Шкале» у доктора Рауля Абельи самая высокая в Испании и одна из самых высоких в мире оценок (8,1 балла). При том, что 61% его пациентов – это дети в возрасте до года, выживаемость после операции составляет 98%, а время нахождения в реанимации – в среднем, 3,5 дня.

Как полагают эксперты Русфонда, это не единственная система учета качества труда кардиохирургов. К примеру, наши партнеры-хирурги в Петербурге (ДГБ-1) учитывают три параметра: возраст, сложность вмешательства, смертность. Немецкие партнеры – количество смертельных исходов в операционный и послеоперационный период за год. Итальянские кардиохирурги – сокращение числа осложнений в результате лечения и качество жизни пациента после выписки.

Моя колонка «Добросовестность офлайн и онлайн» вызвала противоречивые отклики, их авторы явно рассчитывают на продолжение разговора. Что ж, продолжим. Напомню, в начале марта московская ассоциация «Все вместе» выступила с «Декларацией о добросовестности в благотворительности». «От лица профессиональной российской благотворительности» авторы призывают отказаться от уличного фандрайзинга, так как им овладели мошенники. И что, тогда добрые люди поймут – перед ними аферисты?! Но уж если разговор зашел о добросовестности фандрайзеров в офлайне, неплохо бы обратить внимание и на онлайн. Многие из подписантов охотятся в поисковиках Google и «Яндекс» на добрых людей, разыскивающих Русфонд. На запросы «Русфонд», «5541 ДОБРО» и прочие составляющие нашего бренда поисковики выдают рекламу других фондов.

48 переходов


Должен извиниться перед коллегами из Фонда Константина Хабенского. Я ошибочно причислил их к подписантам «Декларации о добросовестности в сфере благотворительности при сборе средств через ящики-копилки», но они ее не подписывали. Прошу простить великодушно, коллеги.

А теперь за дело. Сайты «Филантроп» и «Милосердие.ru» опубликовали отклики фондов «Предание», «Вера», «Подари жизнь» и Константина Хабенского. Наиболее полный комментарий у главы «Предания» Владимира Берхина. В пространной статье он в деталях рассказывает, как работают роботы-интеллектуалы Google и «Яндекса», предварив инструктаж предположением о моей поисковой безграмотности (что правда) и сопроводив его комментариями (и впрямь интересными). В частности, Владимир Борисович дает понять, что интеллектуалы Google и «Яндекса» умные, но, как бы это помягче, не обучены, что ли, совести. А рекламодатели просто не в курсе. Так что браконьерство на совести, простите, бессовестных интеллектуалов. Но теперь «Предание» в курсе, Владимир Берхин извинился и урезал аппетиты поисковиков. Благо это несложно. Всего-то внести «Русфонд» и другие составляющие бренда в список «минус-слов».

Надеюсь, эти подробности коллега Берхин публикует не только для меня. Хочется верить, что «Вера», «Подари жизнь» и Фонд Хабенского теперь-то уж в курсе и последуют его советам. Несмотря на то, что рекламу в поисковиках они, как выясняется, не покупали, а получили в виде гранта или презента от партнера.

Безумные-то эти роботы безумные, но ложку мимо рта не пронесут: исправно зарабатывают деньги рекламодателей для хозяина. Ваши деньги, коллеги. А хозяин знает: закон защищает бренды только коммерческих структур, а наши – некоммерческие – не защищает. Попробуйте набрать в Google «газета «Коммерсантъ»» – никакой другой редакции под этим брендом вы не найдете. Дело не только в корпоративной морали журналистов (которая среди нас, фондов-фандрайзеров, еще не наработана). Даже если бы кто и пожелал, то Google не позволит, он закон знает.

Мы с вами, друзья, все вместе совсем недавно переживали за фонд «Подари жизнь» – во время суда в Красноярске: наши коллеги требовали прикрыть местный клон «Подари жизнь», зарегистрированный семьей аферистов. Суд отклонил иск ровно по этой причине: закон защищает бренды лишь коммерческих организаций. Это проигрыш не только «Подари жизнь» – проиграли мы все.

И это не первое такое дело. Наверное, и не последнее, если будем медлить.

Значит ли проигрыш «Подари жизнь», что нам, каждому в отдельности и всем вместе, следует теперь менять свои бренды при виде очередного дублера-мошенника? Нет, не значит. Надо добиваться внесения поправок в закон об НКО. Сделать это проще, объединившись.

А вот пассаж коллеги Берхина о 48 переходах разочаровал. Пожурив меня за незнание работы интеллектуалов Google и «Яндекса», Владимир Борисович сообщает, что переходов к нему на сайт за полгода было «всего 48 или по восемь в месяц. Даже не перешли толком, а лишь кликнули». И далее: «Размер «потерь» Русфонда незначителен, и непонятно, из-за чего огород городить».

А если переходов было хотя бы по 48 в месяц или по 48 сотен? Вот тогда самое время для городьбы огорода? Такие теперь расчеты, в эпоху безумных интеллектуалов?

Коллеги, какой инструктаж нужен для очевидного: воровать нельзя? Ни помногу, ни помалу. Нельзя.

Вот как 48 переходов выглядят в рублях. В первом квартале Русфонд соберет 465 млн руб. В рабочий день rusfond.ru посещают в среднем по 5433 человека. То есть один посетитель приносит 1502 руб. (465 млн руб. / 57 рабочих дней / 5433 человека). 48 переходов к Берхину – это 72 096 руб., которых детей Русфонда лишили безумные интеллектуалы Google, чью работу оплатил Владимир Борисович. Много это или мало, коллега, – 72 096 руб.?

Наши эксперты подсчитали: за последний месяц 18 фондов дали под нашим брендом 118 тыс. рекламных показов в Google и «Яндексе». Если хотя бы каждый четвертый ищущий Русфонд повелся на эту рекламу, то наши дети потеряли 44,309 млн руб.

…А вы говорите: «Русфонд не признает конкуренции».


Кто мы


Несколько анонимов обрушились в мою электронную почту с ругательствами за отказ признать профессиональной российскую благотворительность. Меня обвинили в отстаивании «внеэкономических принципов», в непризнании «очевидного: благотворительность – это сектор экономики», в отрицании «конкуренции среди фондов».

Шут с ней, с вашей напраслиной, коллеги. Но верные же слова пишете! Так почему анонимно? Благотворительность есть сектор экономики – и превратили ее в этот сектор мы с вами, менеджеры фондов-фандрайзеров. И чем совершенней наш профессионализм, тем больше у наших фондов благотворителей и пожертвований.

Тут нет ни спора, ни новости. Полсотни лет назад об этом писал Питер Друкер. А в 1999 году он сделал и вовсе удивительное признание (цитирую по памяти): после 40 лет дискуссий о наиболее эффективных принципах организации менеджмента для различных секторов экономики стало ясно, что эти принципы для автозавода, банка, торговой сети, госпиталя, религиозного объединения или благотворительного фонда – одни и те же.

Это мы с вами, менеджеры, за 20 лет создали в России массовую, подлинно народную благотворительность – своими проектами и программами, технологиями фандрайзинга и изобилием сборочных площадок в офлайне и онлайне. Нам многое удалось: десятки миллионов россиян всех возрастов сегодня являются благотворителями, а наш сектор только в 2016 году вложил в экономику РФ до 18 млрд руб.

Однако эти обстоятельства ни по закону, ни по сути не делают нас благотворителями, а благотворительность – профессиональной. Вам, однако, хочется считать себя еще и Благотворителем? По мне, так хоть Спасителем, если не боитесь оскорбить чувств верующих. Но это заблуждение, друзья. Причем худшее из возможных – заблуждаться на свой счет.


Кто за самоликвидацию?


Сборы пожертвований ежегодно продолжают расти, несмотря на стагнацию экономики и санкции-антисанкции. А вот качественный рост благотворительного фандрайзинга резко отстает от количественного. Мы создали инфраструктуру народной филантропии, но такую, что пришла большая нужда в ее совершенствовании. Это правда, в фандрайзинге офлайн и онлайн много мошенников. Но правда и то, что вместе с ними процветает и недобросовестная конкуренция вполне добропорядочных фондов. Когда глава фонда публикует эффектную, но недостоверную информацию о своей организации и факты искажены намеренно – это недобросовестная конкуренция. Когда фонд, эксплуатируя безумных роботов, охотится в поисковиках в ущерб коллегам – это тоже недобросовестная конкуренция.

Вот и слушатели программы «Чувствительно» на «Эхе Москвы» 11 марта признавали призывы авторов «Декларации о добросовестности», в сущности, недобросовестной конкуренцией. Один из авторов декларации Екатерина Бермант, выступая на «Эхе», признала войну с мошенниками своей личной войной и так увлеклась, что назвала фонды уличного фандрайзинга «мерзавцами». Причина? «Они не публикуют отчетов». Я далек от Катиной оценки, но Русфонд разделяет ее позицию: фонды-фандрайзеры обязаны отчитываться. Другой вопрос: как и кому?

Напомню, декларация призывает «честные фонды» отказаться от уличного фандрайзинга, так как его используют аферисты. На «Эхе» выяснилось, что авторы задумали двухходовку. Сначала «честные фонды» подписывают декларацию, затем авторы ее превращают в петицию и, собрав достаточно голосов, идут в мэрию Москвы с предложением запретить уличный фандрайзинг.

Вообще, уличного фандрайзинга в арсенале Русфонда нет. Мы работаем в СМИ и в интернете. Но присоединяться к декларации не будем. По обновленным данным «Русфонд.Навигатора», 71% фондов РФ используют уличный фандрайзинг. Отказ от него сильно смахивает на начало самоликвидации. Следует создавать заслоны для аферистов, а не чинить препятствия самим себе. Иначе логика декларации назавтра приведет к отказу от фандрайзинга онлайн: там-то мошенников во сто крат больше!

«Всех вместе» возмущает безотчетная уличная деятельность сомнительных фондов? Давайте совершенствовать отчетность. Ясно как – долго, трудно, но по силам, если все вместе. На улицах полно аферистов в фальшивых майках с именами честных фондов? И тут обойдемся без кавалерийской атаки, если все вместе. Надо встречаться, друзья, и договариваться о правилах. Когда начнем?

Не знаю, как писать об этом. Эксперты отмечают февральский подскок плутовской активности благотворительных фондов в поисковиках Google и «Яндекс». Вновь, как и прежде, некоторые фонды кинулись представляться публике под нашим брендом. Это называется контекстная реклама. В ход идет все: «Русфонд», слоган «Помогаем помогать», рубрики вроде «Русфонд на Первом», телепароли 5541 ДОБРО, 5542 ДЕТИ, прочие составляющие нашего бренда. Эта браконьерская охота на пользователей интернета не новость. Новостью для меня стало участие в этом промысле фондов с крепкими именами: «Вера», «Подари жизнь», Фонд Хабенского, других.

Что же такого должно произойти, чтобы даже фонды из топовой десятки благотворительного фандрайзинга подались в штукари?

Я сейчас не о Google и «Яндексе», которые торгуют чужим. Это отдельная большая и больная тема. Но поисковики не торговали б, не будь спроса. А он есть. Что же его сформировало?

Я бы еще понял, окажись в браконьерах лишь фонды со скромным фандрайзингом. Их жалко. К примеру, «Дети Земли» и «Шередарь». Как написано на одном сайте, «Благое дело – дело каждого». То есть благое дело Русфонда и все, связанное с ним, принадлежит всем россиянам, в том числе персонально «Шередарю» и лично «Детям Земли»? То есть руководители этих фондов считают себя ровно такими же благотворителями, как и их доноры, и это отсюда посягательство на бренд Русфонда? Вот и в «Декларации о добросовестности в благотворительности», с которой на днях выступила ассоциация «Все вместе», тоже сказано: «Настоящий документ претендует на то, чтобы выражать мнение профессиональной российской благотворительности».

Дорогие коллеги, простите за азбуку, но «профессиональная благотворительность» – это оксюморон. Любых профессионалов в мире объединяет как минимум одно свойство: профессией они зарабатывают на жизнь. Некоторые еще и филантропы и дарят часть заработанного. Благотворительные же фонды – лишь менеджмент этих филантропов, частных и корпоративных.

Смысл декларации вполне прагматичный – в стране ширится движение мошенников, которые, прикидываясь настоящими фондами, в фальшивых майках, с фальшивыми документами собирают пожертвования «в местах скопления людей» – на улицах, в электричках, в пробках: «Всякого мошенника рано или поздно разоблачают, но любые скандалы серьезно ударят и по всем нам, а значит – по нашим подопечным. Если мы не будем сами бороться с обманом, то мы ничем не будем отличаться в глазах общественности от тех, кто обманывает». А потому авторы и подписанты «однозначно осуждают и не применяют» эти акции впредь (и тогда, по-видимому, добрые люди «в местах скопления» поймут, что перед ними аферисты?); призывают «общественность и частных жертвователей» не жертвовать «вне мест организованных благотворительных мероприятий», а «все честные организации» – присоединиться к этому документу.

Под декларацией уже подписались 135 фондов. И мы в Русфонде не считаем себя жуликами. Но желания подписаться не возникает: все любители бренда Русфонда в поисковиках Google и «Яндекс» – еще и подписанты декларации. Кроме одного фонда – в миру он известен как WorldVita.

Вам не кажется, коллеги, что тезис о путанице в понятиях, которая де и приводит к покупке бренда Русфонда в контекстной рекламе, выглядит уж слишком легкомысленным? Ну чем отличаются мошенники в фальшивых майках от честных фондов, которые скупают товарные знаки вроде «Русфонд» и «Помогаем помогать»? Первые от нашего и вашего имени воруют деньги у добрых людей. А вторые? Добрые люди идут в поисковик, чтобы пообщаться с Русфондом. Но честные фонды уже скупили право (право!) подставлять свои слоганы и сайты под наш бренд.

Забавно: если в поисковике набрать «Фонд «Вера»», то выскочит реклама… фонда «Вера». То есть теперь даже крутым фондам за первую строку в поисковике надо платить? Воистину: «Если сами не боремся с обманом, то ничем не отличаемся от обманщиков».

Дело в конкуренции, друзья-коллеги, и вы знаете это не хуже меня. Она началась с десяток лет назад, когда на рынке фандрайзинга кроме Русфонда появились новые амбициозные фонды. Известно, и что делать: публично признать наличие конкуренции и начать договариваться о правилах. Начнем?

30 сентября 2016

Зачем нам это надо

1 октября исполняется 20 лет Российскому фонду помощи.

В августе 96-го Владимир Яковлев, тогда глава «Ъ», привел меня, тогда спецкора «Ъ», к мешкам с письмами. Это были просьбы о помощи. Авторы полагали, будто у «Ъ» денег куры не клюют. «Вы единственный в «Ъ», кто работал в газетном отделе писем, – сказал Яковлев, – мешки ваши». – «Зачем мне все это?» – «Вы публикуете – читатели помогают». Я торговался: доброхоты взамен потребуют пиар, нужна еще страница. «Ерунда, – сказал Яковлев, – ящик «Хеннесси» против мешка воблы, что помощь будет анонимна».

В декабре 96-го я честно занес Яковлеву в кабинет мешок с 18 кг астраханской воблы. Читатели желали оставаться неназванными. Напомните, сказал Яковлев, о чем спорили и на что. Я напомнил. Яковлев сходил куда-то и принес две бутылки «Хеннесси». На этикетках стоял твердый знак: «Ъ».

А теперь всерьез. Зачем мне это надо? Мне задают этот вопрос все двадцать лет Русфонда. Я знаю ответ.

В первые же месяцы я понял, кто главный в Русфонде: читатель. Тот, кого никогда нет рядом. И о ком ни слова в газете. Но все, что ты пишешь, ты пишешь для него. Ясно, что всем авторам из мешков Яковлева не поможешь. Никакой газеты на всех не хватит, да и в портфеле читателя нет лампы Аладдина. Значит, проверка и отбор – а каковы критерии? В печать идут только письма, гарантированно интересные читателю. Потому что больным детям помогают они, читатели и, теперь, телезрители. А все, что можешь ты, – это создать канал помощи, прозрачный и подотчетный. Без него нет доверия. И вот если ты все понял правильно, тебя ждет успех. Вышла газета, пошли запросы, и начинается счастье: «Сбросьте мне, пожалуйста, реквизиты».

«Зачем тебе это надо? Ты же газетчик». Был август 2000-го, вышла наша страница в помощь вдовам и матерям моряков «Курска». И коллега выговаривал мне: это не журналистика. «А почему киоски трещат? – отбивался я, – 244,5 тыс. откликов на одну страницу в «Ъ», у которого тираж-то 100 тыс. экземпляров». «Зачем вам это надо? Вы же журналист», – говорит мне Лора Фредрикс из США, автор книги о фандрайзинге «Искусство просить деньги». Я рассказываю ей, как в 2004 году прикидывал так и сяк, а не получалось приспособить американскую технологию «совместные дары» к нашим страницам в «Ъ» и на rusfond.ru. В США компании нередко поощряют финансово филантропию своих сотрудников. Вот человек поручает перечислять из его зарплаты $3тыс. равными долями в течение года в Кливленд-клиник, и компания удваивает его дар… Когда православный священник из Нью-Йорка отец Леонид Кишковский предложил мне сотрудничать на паях с его фондом «Русский дар жизни» (помощь детям РФ с больным сердцем), я понял: это решение! «Русский дар» отца Леонида оплатит треть операции, остальное доложат читатели «Ъ». «Так родились, – говорю я Лоре, – абсолютно уникальные наши «совместные дары»». Затея понравилась читателям «Ъ», и через пару лет уже два десятка компаний своими пожертвованиями понижали еще до публикации цены клиник. В 2006 году метод удвоил нам сборы.

Вот тут Лора и спросила, зачем мне все это надо.

Для меня ответ на этот вопрос предполагает, что журналистика – не просто заработок и не только честолюбие, это миссия. Мы, журналисты, много делаем для того, чтобы высокие цели никак не связывались с нашей профессией. Но если честно, журналистика – слуга общества, его глаза и уши, без них общество оказывается в тупике.

Зачем тебе это надо, ты же журналист? Потому и надо, что журналист.

Теперь расскажу, о чем я думаю сейчас, даже сочиняя эту колонку. Не о высокой миссии, а о совсем практическом деле: о создании благотворительного пункта проката портативных аппаратов искусственной вентиляции легких (ИВЛ). Вот случай: годовалой Мирославе М. из Барнаула нужен дома такой аппарат. У Мирославы синдром Ундины, гиповентиляция легких. С рождения она живет в больнице на ИВЛ. Врачи уверены, что сейчас ее можно выписать, а в три года вживить стимулятор дыхания. Но чтобы дожить дома до операции, нужен аппарат ИВЛ, а государство ими не снабжает. Русфонд приобрел несколько домашних аппаратов ИВЛ. Мы поможем и Мирославе. Однако проблему можно решить рациональнее. Дома аппараты ИВЛ обычно нужны детям максимум на три года. А срок их действия куда дольше. Так почему не организовать пункт проката и не эксплуатировать аппараты полный срок? Мы готовы вкладывать в этот проект до 100 млн руб. в год.

Господа главврачи детских клиник и поставщики аппаратов ИВЛ! Включайтесь, ждем предложений.

И удачи всем, кому это надо.

Г-ну Венедиктову А.А., Главному редактору радиостанции «Эхо Москвы»

Уважаемый Алексей Алексеевич!

Обратиться к Вам меня заставила неприятная и вредная для российской благотворительности ситуация, которая сложилась в связи с выступлением в программе «Дневной разворот» в минувший четверг, 19 марта, известного общественного деятеля в области филантропии г-на Алешковского.

Главная концепция, которую он продвигает в СМИ и в благотворительном сообществе, состоит в следующем: пожертвования для здравоохранения следует собирать не на лечение конкретных больных (адресно-реципиентский фандрайзинг), а на программную помощь недофинансированным государством клиникам.
С этим можно было бы согласиться, если бы не одно «но»: жертвователи в РФ не доверяют государственным институциям и вообще склонны рассматривать филантропию как проявление индивидуального милосердия «от человека к человеку», а не как одну из составляющих общественного устройства.

Что же делать, если люди охотно жертвуют на конкретного больного ребенка, а на развитие медицинской практики, – которую по мнению большинства должно финансировать государство, – давать деньги не хотят?
На наш взгляд, следует использовать эти настроения при помощи адресного фандрайзинга в интересах тех же недофинансированных клиник ради программного развития медпомощи в РФ.

Впрочем, это оппонирование оставалось бы нормальным разномыслием внутри сообщества, но выступление г-на Алешковского 19 марта отметило поворот от честной дискуссии к передергиванию и прямому обману слушателей.
Главная ложь вот в чем: заявив, что институту имени Р.М.Горбачевой (Санкт-Петербург) не хватает госфинансирования на 32 млн. рублей в год для нормальной работы лабораторий, он сообщил, что на оплату лечения одного пациента необходимо 3-5 млн. рублей и, следовательно, 32 млн. хватит только на лечение 10 больных. А вот если направить эти деньги на поддержку лабораторий, то удалось бы вылечить 3500 больных.

Алешковский отлично знает, что поддержка лабораторий – это лишь плата за реагенты, то есть поддержка обследования пациентов, а собственно лечение, то есть трансплантация костного мозга, предшествующий ей поиск донора, доставка трансплантата и послеоперационная реабилитация в 32 млн., разделенные на тысячи больных, никак не укладываются.
Для сведения: «Горбачевка» в 2014 году провела 288 пересадок костного мозга, на них потребовалось почти 400 млн. руб. благотворительных средств, из которых четверть пожертвовали доноры Русфонда. Так что 32 млн. на 3500 больных – это заведомый вздор, нужный лишь для того, чтобы доказать неэффективность адресного фандрайзинга и, в конечном счете, устранить конкурентов в борьбе за жертвователей.

Результат не заставил себя ждать: уже 20 марта мне стали звонить крупнейшие наши финансовые доноры и требовать – справедливо! – объяснений: почему мы так неэффективно используем их деньги?
За 18 лет существования Русфонд создал себе репутацию компетентного и прозрачного благотворительного фонда. Безответственная и недобросовестная болтовня г-на Алешковского вредит не только Русфонду, но прежде всего больным детям и взрослым.

Я бы не стал обращаться к Вам просто с жалобой на постоянного автора Вашей радиостанции.
Но у меня есть конкретное предложение: в соответствии с принципами «Эха Москвы» дайте мне возможность познакомить слушателей с точными фактами, рассказать о другой точке зрения и других моделях благотворительности, чем те, которые недобросовестно пропагандирует г-н Алешковский.

Лев Амбиндер,
президент Русфонда, член Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека

23 января директор департамента медпомощи детям Минздрава РФ Елена Байбарина приняла директоров Русфонда по моей просьбе. Я просил прокомментировать ее заявление на Конгрессе пациентов о фондах, что «бесконечно собирают с нас всех деньги на лечение, которое элементарно получить за госсчет, например лечение косолапости методом Понсети, и я с этим борюсь», и о подготовке Положения, «где благотворительные фонды должны применять свои силы». Русфонд в 2014 году вложил 18 млн руб. в лечение по Понсети в рамках закона о благотворительности. Неужели, зная про эти 18 млн, Минздрав и впрямь считает, что лечить по Понсети «элементарно за госсчет»? И что же за документ разрабатывает Минздрав в обход закона?

• Игнасио Понсети создал свой метод в 40-е годы ХХ века. Его отличает дешевизна и высокая эффективность. В 2007 году эту инновацию в Россию ввез ярославский хирург Максим Вавилов, сейчас действуют обучающие центры в Ярославле и Петербурге, метод Понсети практикуют 30 городов, излечивая в год до 1000 детей. Русфонд финансирует частные клиники Ярославля, Москвы, Петербурга и Уфы. Минздрав РФ не поддерживает технологию Понсети, он финансирует традиционный метод Зацепина.

Елена Байбарина сделала свое заявление на Конгрессе пациентов в ответ на просьбу матери тяжелобольного ребенка о помощи. Пока ее малыш в больнице, поликлиника не выдает препарат траклир, им должна обеспечивать больница, но в больнице траклира нет – дорог (в 2014-м упаковка стоила 158 тыс. руб., обычно родители просят у Русфонда шесть упаковок на год). «Нам все обещают завтра, а дети хотят жить сегодня», – плакала мать. Тут Елена Байбарина и сказала о фондах, дублирующих госбюджет вместо того, чтобы отдавать деньги, например, на траклир, и о Положении, которое «готовит и внесет» Минздрав.

Так вот, при встрече Елена Николаевна заверила нас, что претензий «по Понсети» у нее к Русфонду нет, «хотя ОМС и оплачивает это лечение». И что Положение для фондов с указанием, куда именно они должны вкладываться, Минздрав тоже не готовит. Понятно, зачем топ-менеджер Минздрава переключила внимание плачущей матери на свою борьбу с фондами. Странно, что топ-менеджер Минздрава до сих пор не знает истинного положения дел с внедрением этой инновации – метода Понсети – в России. Он по всем показателям так убедительно опережает метод Зацепина, что уже и эксперты Минздрава называют его «золотым стандартом лечения косолапости». Но Минздрав финансирует Зацепина. ОМС платит за Понсети? Это не вполне так. Лечение включает три этапа: ахиллотомию, гипсование и ношение брейсов. Тариф ОМС как минимум втрое ниже потребности, а то и вчетверо – в регионах тарифы разнятся. А брейсы ОМС вовсе не учитывает. И если дом младенца за сотни километров от клиники, то надо еще устроить ему с матерью жилье на пару месяцев. Тут очевидный плюс Понсети – амбулаторное лечение в отличие от стационарного Зацепина – оборачивается дополнительными тратами. Ясно, кто приплачивает к ОМС, – родители либо фонды.

Давайте на минуту отбросим все инновационные черты метода Понсети, кроме одной – стоимости. Отбросим и показатели инвалидности (Понсети не дает инвалидов, за Зацепиным такой грех водится, и госбюджет всю оставшуюся жизнь содержит калек). Итак, госквоту на один курс Зацепина в Минздраве оценивают в 120 тыс. руб. Ребенку требуется три-четыре курса, в среднем это 420 тыс. руб. В России в год рождается до четырех тысяч косолапых. Чтобы поставить их на ноги по Зацепину, надо 1,68 млрд руб. Понсети для одного ребенка у ярославцев обходится в 120 тыс. руб., сюда включены и брейсы, и жилье для мамы с младенцем. Та же цена в их клиниках в Москве, Петербурге и Уфе.

То есть Понсети, если помножить его на Россию, обошелся бы Минздраву всего в 480 млн руб. – министерство сэкономило бы 1,2 млрд руб.

Русфонд в 2014 году оплатил лечение методом Понсети 150 детям на 18 млн руб. Другие фонды в финансировании метода Понсети нами не замечены. То есть Елена Байбарина пеняет Русфонду за растрату 18 млн руб. и пренебрегает возможностью сэкономить госбюджету 1,2 млрд руб.?!

Благотворительные фонды в здравоохранении нашей страны обычно играют одну из двух ролей: скорой финансовой помощи больным, когда госбюджету она не по силам; и венчурных фондов поддержки инноваций, когда Минздрав не может или не хочет в них вкладываться. Крупные же фонды вроде Русфонда, «Подари жизнь», «Линии жизни» или «Адвиты», как правило, совмещают обе роли. Семилетняя история с внедрением мировой инновации Понсети в российскую ортопедию тому прямое свидетельство.

Год назад, 4 февраля, специальное совещание у статс-секретаря, замминистра Дмитрия Костенникова было посвящено инновационным инициативам Русфонда, которые не нашли поддержки в департаменте Байбариной. Дмитрий Костенников тогда сказал ключевую, как мне показалось, фразу: «Русфонд преувеличивает возможности министерства, мы действуем лишь в рамках бюджета и в соответствии с бюджетными правилами». Отсюда следовало, что впредь нам не стоит рассчитывать на информационную и организационную поддержку Минздрава. Ну, хотя бы объяснились, подумалось. Хотя бы мешать не будет…

То есть еще год назад логику чиновников в ситуации Зацепин-Понсети можно было хотя бы понять. Начальство требует роста объемов высокотехнологичной медпомощи (ВМП), потому что больше ВМП – выше качество отечественной медицины. Метод Зацепина – это ВМП. Метод Понсети – это не ВМП: прост, дешев, несерьезен, даже на госпитализацию не тянет… Но как теперь, когда страна затягивает пояса антикризисными мерами, понять эту логику?

Как и прежде, Минздрав предупреждают: Русфонд готов к сотрудничеству.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире