ksonin

Константин Сонин

20 апреля 2017

F
Сравнение Алексея Навального с Гитлером, тем более столь грубо сделанное (и, похоже, на основе уже однажды проданного продукта), не может снизить его популярности среди думающей части граждан. Даже на «телезрителей» оно вряд ли подействует. Основная целевая аудитория — это как раз те, кто занимается сохранением режима и производит такого рода продукцию — своего рода мотивационная речёвка, поддерживающая колонну на марше. Но, интересно, если бы представить, что за кампанией против Навального стояли бы, помимо денег и силы, настоящие мозги и они пытались бы обращаться к думающей части, то сравнивать, чтобы напугать, нужно было бы совсем с другими лидерами. Было бы и правдоподобно, и пугающе.

Во-первых, с венгерским премьером Виктором Урбаном, лидером всех «правых националистов» Европы. Это же студенческий активист, героями которого были организаторы «Солидарности», польского профсоюза, пошатнувшего коммунистические режимы Европы! Он же учился в Оксфорде по соросовской стипендии! Он же прославился в 1989-ом смелой речью с требованием свободных выборов и изгнания советских оккупантов! Его биография — до прихода к власти — образцовая биография лидера с самыми демократическими, прогрессивными и одновременно патриотическими корнями. А после прихода от корней не осталось и следа — его деятельность и деятельность его партии ничем не отличается от деятельность аргентинских военных или африканских революционно-освободительных партий. Удержание власти любой ценой, не обращая внимания на урон, который наносится своей стране. И, как назло для Венгрии, он, ещё, в сущности, совсем молод — ему лишь 54 (как показывает история, возраст «сильного лидера» — важный параметр и, к слово, если у Турции сейчас и есть шанс сохраниться как у нормального, не султанисткого государства — этот шанс как раз возраст Эрдогана).

Во-вторых, с белорусским президентом Александром Лукашенко. Вот кто выиграл выборы как настоящий борец с коррупцией! Вот кто не имел никакого отношения к правящей элите до своего быстрого восхождения во власть! Вот кто навёл относительный порядок раньше соседей! У кого был экономический рост, когда у соседей не было. Но это всё давно кончилось. Это практически закон — после 10-15 лет диктатуры начинают стагнировать — и если это не всегда видно в аггрегированных данных (у Белоруссии они всегда были несколько странными — мне, например, кажется, что то, что там наблюдается «невооруженным глазом», уровень жизни несовместим с их официальными показателями роста), это заметно во всём остальном. Если бы Лукашенко ушёл от власти лет 10 назад, был бы исторической фигурой в своей стране. Сейчас же это уже давно «предварительная фаза переходного периода».

Вот чем можно было бы напугать думающих граждан — Урбаном, Лукашенко, другими аналогичными примерами. Это надо будет помнить — если Навальный станет президентом России (про что я думаю примерно так — шансы у него маленькие, может 3%, а может, 5%, но ни у одного российского политика нет шансов выше), то это будет наша, граждан, забота, чтобы он не оказался Урбаном или Лукашенко. Политики, которые ограничивают сами себя в консолидации власти — такое редкое исключение, что я даже не могу вспомнить ни одного примера. Чтобы кто-то оставил власть, не будучи тяжело больным или не под критическим, вынуждающим давлением? Разве что Ромуло Бетанкур, один из сотен мировых лидеров, на котором правило «все политики пытаются получить как можно больше власти» дало сбой…

Короче, придётся гражданам следить самим. Я даже когда-то решил для себя, что за каждый рубль, пожертвованный ФБК (пока совсем немного — 15 тысяч за несколько лет),  я пожертвую два рубля структуре, которая будет занимается расследованием коррупции в администрации Навального (если такая администрация будет). Причём я собираюсь учесть инфляцию, чтобы это обещание не обесценилось. Потому что, ещё раз, не каждый политик гитлер, сталин и пол пот, но за каждым, действительно, нужен внимательный присмотр.

Оригинал
Тереза Мэй объявила о досрочных парламентских выборах в Великобритании 8 июня. По новым (с 2011 года) правилам досрочные выборы объявляются, фактически, только с согласия оппозиции — потому что нужно 23 голосов в парламенте — но в данном случае лейбористы уже поддержали этот план. Мэй досрочные выборы нужны, потому что популярность консерваторов, по сравнению с лейбористами, сейчас очень высока, и, значит, есть шанс получить большее большинство, чем сейчас. Что, в свою очередь, усилит премьер-министра, потому что не надо будет в каждом случае становиться заложником маленьких экстремистских групп в своей собственной партии.

У лейбористов, мне кажется, нет шансов выиграть. Зато есть шанс проиграть так сильно, что придётся менять недавно избранного лидера, который по своим левым взглядам больше похож на лейбористов 70-80-х, чем на Тони Блэра и Гордона Брауна, премьеров 1990-2000-х. Что хорошо и для партии, и для Англии. Кстати, у меня есть вопрос, который меня давно занимает — почему во второй половине ХХ — начале ХХI века английские политики, уходя «сверху», перестали возвращаться? Весь ХIX век в английской политике — это постоянная череда поражения и побед одних и тех же лидеров. Дизраэли и Глэдстоун были премьерами раз по пять, если не больше. То же самое продолжалось и в ХХ веке до самой середине и даже после — пример Черчилля, карьера которого со взлётами и падениями продолжалась полвека, знают все, но и Болдуин, и Макдональд тоже были премьерами с перерывами. А я бы посмотрел на Тони Блэра — в пору его премьерства более интересных шоу, чем прямой эфир ответов премьера на вопросы оппозиции, по-моему, не было.

И, кстати, на ту же тему. Всю мою жизнь в Великобритании две основные партии — консерваторы и лейбористы. Но это — довольно современный феномен, а сто лет назад это были консерваторы и либералы, совсем другая партия. Может, как раз в 2017-ом, как раз либерал-демократы, выступающие однозначно против Brexit (консерваторы были разделены, лейбористы были против, но очень вяло), сумеют воспользоваться ситуацией? Конечно, победить они не могут, но, может быть, станут вторыми и, значит, основной оппозицией? Это было бы приятный поворот по сравнению с левацкими поворотами 2016-го.

Оригинал

В прошлом ноябре было выпущено немало критических стрел в адрес тех, кто прогнозировал убедительную победу Клинтон на президентских выборах в Америке — мой собственный прогноз был так же ошибочным и, в ещё большей степени, я оказался неспособен передать читателям что такое вероятностный прогноз. (Андрей Шумилов, сотрудник ЦЭМИ РАН и Финансового университета, напоминает мне о неправильном прогнозе в комментариях к каждой записи в последние полгода; см. пост о нём, а также о Марии Калининой с Химфака МГУ и Владимире Соложенко из Парижского университета, «Пять моих троллей», который написан, но пока не выложен.) Эта критика была справедливой, хотя чем больше я смотрю на серьёзный разбор того, почему прогнозы оказались неточными, тем меньше вины чувствую. Сложно было. Вины с публициста это, конечно, не снимает — надо чётче объяснять «уровень неопределенности».

Но — но! — я надеюсь, что те, кто уделил столько внимания промаху с прогнозом, уделят столько же точности прогноза, сентябрьского, о том, как поведет себя Трамп на посту президента в части внешней политики. История с Сирией полностью соответствует предсказаниям сентябрьской колонки: «Президент Трамп может оказаться куда более плохим партнером (или оппонентом) для России, потому что его и, главное, ядро его избирательной поддержки вообще не интересует внешняя политика. Как его избиратель, так и он сам интересуются внешней политикой в той же степени, в какой они интересуются телесериалом; высказывания Трампа про Путина в точности аналогичны одобрению каких-то телеперсонажей. Русскому человеку трудно поверить, что жители какой-то страны мало интересуются внешней политикой, но Америка – это именно такая страна. И среди американских президентов немало тех, кто внешней политикой интересовался только по остаточному принципу. Отчасти Обама – именно такой президент, и в каком-то смысле Трамп продолжит «подход Обамы» – вмешательство, только когда кризис где-то становится настолько острым, что невозможно игнорировать критику в местной прессеВ точности так и произошло — три месяца внешняя политика практически игнорировалась, за неё фактически отвечала Ники Хэли, посол США при ООН, а как только фотографии детей, отравленных зарином, появились не только на враждебных трамповскому избирателю телеканалах типа MSNBC/NBC, но и на любимых каналах трамповского электората типа FoxNews, он начал действовать — видимо, не особо думая о последствиях. О внешних, разумеется — о внутренних-то он как раз думает.

Оригинал

Немного про Трампа и его внешнюю политику, потому что американская внешняя политика фундаментально отличается от российской и множество российских комментаторов и, особенно, «инсайдеров», её совершенно не понимают. Вся наша внешняя политика — «элитная», движимая соображениями и интересами узкой элиты, а американская часто — ровно наоборот. Она часто идёт «снизу», от граждан к элите.

Значительная часть американской внешней политики, что при Рейгане, что при Буше, что при Клинтоне, что при Буше-мл, что при Обаме, что при Трампе устроена по следующей простой схеме. Не вся внешняя политика устроена так, но важная часть. Где-то происходит гражданская война, мор и геноцид, до которой американским гражданам нет никакого дела. Американскому президенту и его ближайшим советникам, 100% которых занимаются внутренней политикой, нет до этого никакого дела. Есть дело кому-то в администрации и в госдепартаменте, но это человек совсем не того уровня, чтобы иметь влияние на график, повестку и т.п. (Я помню, как я удивился, что Майк Макфол отвечал у Обамы, в начале срока, за «Россию, Восточную Европу, Иран и соседние страны» — то есть надо понимать, сколько внимания уделяется одной стране, совсем мало.) Никому нет дела до того, что Каддафи или Хуссейн давят оппозицию, Хафез Асад использует химическое оружие против мирного населения, хуту режут тутси или Караджич при поддержке Милошевича бомбит боснийцев.

В некоторый момент эта гражданская война и геноцид в отдалённой точке планеты достигают такого количества жертв, что это становится интересным простым американцам (обычно позже, чем простым европейцам). Газеты и телеканалы начинают соревноваться в репортажах из горячих точек, кадрами с обугленными телами и дрожащими детьми. В этот момент просыпается американский президент — потому что в этот момент его ближайшие советники, специалисты по внутренней политике, начинают интересоваться темой — потому что ей интересуются избиратели (в Америке избирательная кампания в последние десятилетия идёт, можно считать, непрерывно). Американские президенты, посылая авианосцы к ливанским берегам, бомбя сербскую инфраструктуру, ставя условия Каддафи и Асаду, реагируют не на их действия, и не на действия других больших странах, а на возмущение, которое охватывает американцев.

«Доктрина Обамы», чётко сформулированная им в московской речи 2009 года, состояла в том, чтобы вмешиваться в дела других стран как можно меньше. Обаме не было дела до Ливии и Сирии, пока там не начались гражданские войны в результате «арабской весны». Режимы Каддафи и Башар Асада его устраивали. Они устраивали Обаму даже тогда, когда гражданские войны начались. Тридцать лет назад они бы устраивали его даже тогда, когда Каддафи и Асад стали побеждать в своих войнах и стало ясно, что сейчас наступит стадия вырезания остатков оппозиции. Потому что тридцать лет назад не было всемирных телеканалов и Хафез Асад убивал оппозицию не на глазах у телезрителей. А если бы Башар Асад убил бы двести тысяч человек химическим оружим (что, я уверен, остановило бы гражданскую войну), то это бы увидели во всём мире. И вот это — не само по себе, а потому что трупы на телеэкранах возмутили бы американцев — заставило Обаму, не хотевшего вмешиваться и прекрасно представлявшего себе последствия — что гражданскую войну так можно только притушить, но не остановить — вмешаться.

Не будем обсуждать, хороша устроенная так внешняя политика или плоха. Конечно, в «элитной» политике есть свои плюсы — хотя бы в теории, решения принимаются более информированными субъектами. Просто надо понимать, что значительная часть американской внешней политики — не элитная. Какой из этого практический вывод? С Трампом, нынешним президентом США, невозможно договориться, что Асад — это «наша», российская забота. Трамп, конечно, ещё меньше, чем Обама (который меньше, чем все президенты предыдущие лет за шестьдесят) интересуется внешней политикой. Из этого следует, что он может терпеть деятельность Асада чуть больше. Ровно столько, сколько это не замечают американские телезрители. Или, точнее, Трамп не замечает чуть дольше, чем не замечал бы Обама. Зато, как я и предсказывал, отреагировав, реагирует резче. Стоило Асаду применить химическое оружие всерьёз — всё, этим заполнены все центральные телеканалы, от тех, кто с Трампом фактически воюет, до тех, кто Трампа фактически целиком поддерживает. И, конечно, он тут же реагирует — в соответствии с описанной мной простой схемой. Сегодня — жёстким выступлением, а, если деятельность Асада продолжится, то и односторонними военными действиями.

Оригинал

За интересными политическими событиями легко упустить важные экономические. ЦБ России успешно движется к давно заявленной цели по инфляции — 4% в 2017 году. Эта цифра важна именно потому, что это — долгосрочная цель, то, что ЦБ собирается, достигнув, поддерживать до тех пор, пока не решит эту долгосрочную цель поменять. Если не произойдёт ничего экстраординарного, эта цель может остаться на десятилетия. Я уже не раз писал — вот здесь, например — насколько важна, когда речь идёт об инфляции, предсказуемость денежной политики — читай, уверенность всех (фирм, граждан) в том, что ЦБ идёт к своей цели.

Внимание комментаторов часто приковано к моментам, когда ЦБ меняет ключевую ставку (как на прошлой неделе), но как раз у этого действия экономический смысл невелик. Финансовым трейдерам этот момент важен, всем остальным — нет. Важные, принципиальные решения — это (а) иметь цель по инфляции или не иметь и (б) значение этой цели. Для экономики важны только эти два решения. Ну, как если вы решили ехать в Петербург на выходные, то не так важно, выезжать из Москвы по Ленинградскому шоссе, Волоколамскому или Дмитровскому. Принципиальные момент — это дата и цель, а не конкретные повороты на пути к этой цели. ЦБ России давно (больше пяти лет назад) решил, что будет таргетировать конкретную цифру инфляции и уже четыре года движется к этой цели (это бывает трудно во время сильных внешних — по отношению к экономике — шоков). Обсуждать, серьёзно, можно (а) и (б), но (а) у нас никто толком не обсуждает, потому что это — возможные целевые показатели ЦБ — это сложно, а (б) — почти бессмысленно, потому что главное в (б) — не конкретное значение, а то, что оно выбрано и закреплено «навсегда». В колонке я как раз объяснял, что трудно объяснить, чем 4% лучше 3% или 5% (хотя и понятно, чем 4% лучше 1% или 10%), но после того, как довольно произвольное решение принято, его нужно придерживаться.

Нет, рано объявлять окончательную победу — «инфляционные ожидания» (то, из чего исходят экономические субъекты, планируя свои действия — например, когда кто-то берёт в банке кредит, то и он, и банк исходят в своей сделке из инфляционных ожиданий) по-прежнему высокие. Тем не менее, одержана очередная промежуточная победа. Может быть, когда история российской денежной политики будет писаться через, скажем, двадцать пять лет, то 2017 год будет, наконец, через двадцать пять лет после коллапса советской экономики, нормальной. 

Оригинал

30 марта 2017

Иллюстрация

Маленькая иллюстрация в дополнение ко вчерашнем посту про иллюзию наблюдателя — любому человеку, который участвовал в протестах 2011 и 2017 года, должно казаться, что молодёжи стало больше, потому что даже если возрастная структура осталась в точности прежней, число тех, кто младше, увеличилось на 10-20%, а тех, кто старше — уменьшилось на 10-20%. (Ещё раз: я не говорю, что демонстрации 26 марта не были «молодёжными», я просто предостерегаю от поспешной интерпретации «прямых свидетельств». )

Иллюстрация — фотография с митинга у Белого дома 19-22 августа 1991 года, когда москвичи вышли на улицы, чтобы остановить попытку военного переворота. Мне тогда было 19 лет и казалось, что большинство стоящих у Белого дома — взрослые и много стариков. А им, наверное, казалось, что толпа необычно «молодая» по советским меркам.

Оригинал

Школьники, подростки? Что-то я не уверен, что в воскресных митингах против коррупции участвовало значимое число школьников. И что доля молодёжи была выше, чем в протестах 2011-12 год. Это, конечно, скорее, вопрос, чем утверждение, но, мне кажется, все как-то рано бросились писать про «школоту».

Протесты 2011-12 года, среди прочего, породили (уже) огромную и разнообразную литературу — экономистов, политологов, социологов, антропологов и всех остальных. Я сам не специалист по протестам (точнее, специалист, но наша работа, чисто теоретическая, как раз не была мотивирована протестами 2011-12: у меня есть работа, связанная с 2011-12 годом, но с фальсификациями результатов выборов, а не собственно протестами) — и, тем не менее, я знаю немало важных работ в разных областях, анализирующих протесты 2011-12.

Экономисты: важная работа, связывающая социальные сети и протест Ениколопова-Макарьина-Петровой. Политологи: большой цикл работ, включая, например, анализ «ядра протеста», Регины Смит из Индианы, Антона Соболева из UCLA и Ирины Соболевой из Коламбии (так же их работы с другими соавторами и отдельно), в основном полевые эксперименты. Впрочем, у Антона есть и географический анализ. По социологии всех не перечислишь, а по культурной антропологии я помню прекрасную книгу, составленную Александрой Архиповой (надеюсь, её уже отпустили — судя по записям в ФБ, Сашу задержали в воскресенье).

Было бы интересно услышать хотя бы предварительное мнение специалистов — что, действительно, есть ощущение какого-то ненормального, большего, чем в 2011-12 участия молодёжи? Понятно, что у тех, кто участвовал в протестах и может сравнивать, есть «смещение наблюдателя» — ему может показаться, что молодёжи больше, потому что шесть лет назад людей, которые были младше, было меньше. Если в протестах в 2011 и 2017 году пропорции возрастных групп были одинаковыми, то для всех тех, кто сравнивает впечатления от 2011 и 2017, количество тех, кто младше него, выросло, количество тех, кто старше, снизилось. Опытный социолог сделает поправку автоматически, но я пока комментариев опытных социологов или политологов, работающих с данными, не видел.

Оригинал
У меня есть несколько неожиданный аргумент в защиту Европейского университета в Петербурге. (Сегодня принято очередное судебное решение о лишении лицензии.) Боюсь, что мне за этот аргумент достанется от большинства тех, с кем у меня общие политические взгляды, а также от большинства тех, с кем меня объединяют переживания за российскую науку и образования. И тем не менее.

Аргумент состоит в том, что в области образования и науки президент Путин последовательно, на протяжении восемнадцати лет правления, пытается проводить прогрессивную, способствующую развитию образования и науки политику. Тут нужно добавить тысячу оговорок: не все реформы делаются так как надо, не ото всех реформ есть польза и, наконец, множество необходимых реформ не проводится. Тем не менее, то, что делается — и научные фонды, и поддержка университетов через разные программы (и закондательно, и через спецпроекты типа «НИУ» и «5-100»), консолидация федеральных университетов и множество более мелких проектов, включая «мегагранты» и разные мониторинги — это всё положительно. Во всяком случае — в правильном направлении.

И не хочу лишний раз спорить про реформу РАН. Я отказывался участвовать в обсуждении этой реформы до, моя позиция «во время» описана вот здесь (и, кажется, я был единственным членом Совета по науке при Минобрнауки, который был против его первого заявления по поводу реформы). И по прежнему — моей научной области (экономической науке) ничего в ходе реформы не угрожало (кому интересно, можно посмотреть «индикативные показатели» всех институтов ФАНО и увидеть, почему я так думаю), а про другие области моё мнение неважно. И тем не менее, я считаю, что реформа РАН была задумана и проведена с целью улучшить состояние российской науки.

Наконец (это ещё не кончились мои «оговорки»), далеко не всё, что происходит с наукой и образованием — обязательно связано с государственной политикой. Например, одним из важнейших факторов, определевшим расцвет теоретической и прикладной математики в советское время был, фактический запрет на целые научные области и профессии, не только научные. Если запретить все общественные дисциплины, бизнес, финансы, публицистику, большую часть некомерческой деятельности, то приток талантливых ребят на математические, физические, биохимические специальности будет в несколько раз больше естественного. С падением «железного занавеса» и, гораздо важнее, с отменой запретов на профессии и научные области эти специальности должны были пострадать независимо от того, что и как делали бы президенты и правительства. И наоборот, те области, которые были, фактически, запрещены в советское время — демонстрировали бы большой прогресс независимо от политики правительства.

Так вот — со всеми этими оговорками — путинская политика в области науки была последовательно прогрессивной. Это вовсе необязательная черта «сильных лидеров» — летом я уже писал про Эрдогана, который в борьбе за личную власть, похоже, остановил удивительный прогресс турецких университетов в последние десятилетия. (Гитлер, напомню, за два года — уже к 36-ому! — уничтожил Германию как мирового научного лидера, которым она была на протяжении почти двух столетий.) Закрытие ЕУ — ведущего российского научного центра в области политологии и социологии, одно из нескольких мест в России, известных на «научной карте мира» в области общественных наук — будет шагом (даже прыжком) назад по сравнению с тяжёлым, но неуклонным движением в сторону более современной науки и образования в России.

Я понимаю, что ЕУ закрывается не по приказу Путина, а — даже если отвлечься от конспирологии (а в ситуации с таким зданием это трудно) — из-за общих сложностей существования маленького негосударственного вуза в России. (Да, одна из причин проблем в двух словах — это размер! Маленький настоящий вуз не может содержать отдел, занимающийся выполнением бюрократических требований, нужного размера.) И тем не менее президент отвечает за всё и к президенту, который много лет пытается улучшить положение в российской науке и образовании, имеет смысл обращаться с тем, чтобы он остановил процесс закрытия Европейского университета.

Оригинал
Посмотрел «Слишком свободный человек»  — документальный биопик Бориса Немцова, выпущенный ко второй годовщине его убийства. Сразу начну с того, что с этим фильмом не так. Потом, потихоньку, постараюсь объяснить, почему все не так плохо. Почему это чудо что за фильм и как он будет жить десятилетия.

Основная сложность при просмотре фильма состоит в том, что нужно хорошо знать новейшую российскую историю. Нужно знать, что было до 1991 года, что случилось в 1991-ом, в 1994-ом, 1996-ом, и так далее. Авторы сознательно отказались от распространенного в документальном кино приёма — диктора, который бы объяснял происходящее тем, кто забыл и, что важнее, никогда не знал российской политической истории. Так и представляю себе произносимые с трагической интонацией «...дефицит лекарств. Разруха. Падующая популярность Горбачёва…» на фоне пустых прилавков, передовиц газеты «День» и танков…

Вместо диктора историю рассказывают «свидетели», и авторы фильма мастерски заставляют их говорить о Борисе, когда они пытаются говорить о себе. Роль диктора могли бы сыграть журналисты, но разве что Евгения Альбац произносит слова не «о себе в  жизни героя», а об исторической ситуации. Может быть, ещё Михаил Фридман, в тысячный рассказ изложивший свою парадоксальную, для наивного зрителя, позицию по отношению к выборам 1996 года. К сожалению, эту парадоксальность может оценить только человек, хорошо знающий контекст. И  в других эпизодах – я, скажем, узнаю Рыбкина и Уринсона, Потанина и  Смоленского, но я, считай, профессиональный наблюдатель за политической жизнью. А про остальных – про тех, кто не живёт событиями двадцатилетней давности – я не уверен: я не уверен, что подпись у Татьяны Дьяченко – «дочь и советник Бориса Ельцина» — объясняет всем важность и  историческую ценность её слов.

Зато – зато! – из-за того, что всё рассказывают «свидетели», получается интересная вещь. На фоне тех, кто из тех, ко помнит Немцова по 1990-м и рассказывает в 2017-ом, тридцатилетний, а потом сорокалетний Борис выглядит просто Аполлоном, спустившимся с Олимпа. Он и так выглядел впечатляюще – я, пожалуй, не  встречал политика, выглядевшего более эффектно, но на фоне своих современников, которые стали, с помощью монтажа, на двадцать лет старше, облик получается действительно божественным. Создатели фильма, похоже, позволили своими персонажам – Фридману, Хакамаде, Ястржембскому, среди прочих, – самим выбирать одежду и обстановку для интервью. Никакой режиссёр не выбрал бы этих абсурдных костюмов и специфических интерьеров. И, одновременно, все интервьюируемые говорят про Бориса ровно то, что нужно авторам фильма. Одни по службе, прочие от счастья…

При этом фильм рассказывает историю России очень ровно, гладко переходя от  кризиса 1998 года к правлению Путина, в которой роль Немцова оказалась противоположной. Из одного из руководителей государства он превратился в  лидера оппозиции, сперва «лояльной», полуподдерживающей, а потом и  жёсткой, и по-настоящему радикальной. Из борца за «другой курс» он  превратился в «борца с режимом», но – и вот это большое достижение создателей фильма – ясно видно, что изменился режим, а не Борис. Заглавная формула – «слишком свободный человек» — заставляет страну меняться вокруг героя. Что, наверное, правильное восприятие Немцова – не  поменявшись, он оказался непопулярным в начале 2000-х, не меняясь дальше, он доказал, что может быть популярным на выборах мэра Сочи и в областную думу в Ярославле. Не исключено, что, не меняясь, он вернулся бы в «высшую лигу» — карьеры многих политиков, тех же Черчилля и  Миттерана, тянулись, со взлётами и падениями, десятилетия.

Конечно, герой выглядит очень привлекательно. Я могу себе представить как сегодняшний выпускник школы, посмотрев фильм, захочет спасать город, область, страну в тяжёлую минуту. Выходить, с улыбкой к толпе людей, у  которых он – единственная надежда и которым он ничего, кроме этой надежды, не может дать. Я то же когда-то так мечтал, а сейчас уже поздно. Герои – Гайдар, Авен, Чубайс – спасали страну в  тридцать-тридцать пять. Мне 45 и у меня такого шанса не было. Ничего, мой герой теперь Евгений Григорьевич Ясин, ставший «молодым реформатором» в шестьдесят…

А, да, почему фильм будет жить десятилетия. Это как раз просто – я действительно думаю, что Немцов будет символом 90-х и 2000-х. Я это уже объяснял после того, как Немцов был убит около стен Кремля. Так бывает: Николай Бухарин – символ оппозиции Сталина и самая популярная из его жертв, хотя была и более серьёзная оппозиция. Про Cальвадора Альенде, Джона Кеннеди, Гарсию Лорка можно говорить, что они были одними из многих в своей категории, президенты, поэты, но трагическая гибель может сделать сильного лидера легендой и, я думаю, Немцова сделает. Фильм «Слишком свободный человек» объясняет, из чего складывается легенда – это никогда не бывает случайно – и, возможно, сам станет её частичкой. Небольшой, но вечной.

Оригинал

Конечно, я сильно ошибся осенью, прогнозируя относительно лёгкую победу Хиллари Клинтон над Трампом. Но всё-таки что-то относительно Трампа было написано правильно — в колонке 11 сентября, объясняя, что с Клинтон будет проще иметь дело, я написал, что Трамп «интересуется внешней политикой в той же степени, в какой они интересуются телесериалом; высказывания Трампа про Путина в точности аналогичны одобрению каких-то телеперсонажей.»

И вот последние заявления Трампа про Крым — это в точности из этой серии. Геополитика по пачке «Беломора».

«Россия должна вернуть Крым Украине.» Так можно было бы сказать «бастард Болтон должен вернуть Винтерфелл наследникам Старков»...

Администрация Обамы, конечно, тоже не признавала присоединения Крыма к России. Но не признавать присоединения и считать, что конфликт должен быть как-то разрешён — это совсем не то же самое, что просто говорить «вернуть» как будто это пограничная деревня, а не два с половиной миллиона человек и проблема невероятной сложности, что для России, что Украины.

И это не от глупости — это просто потому, что администрации Трампа, по-настоящему, мир за пределами Америки не важен.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире