ksonin

Константин Сонин

21 марта 2017

F
У меня есть несколько неожиданный аргумент в защиту Европейского университета в Петербурге. (Сегодня принято очередное судебное решение о лишении лицензии.) Боюсь, что мне за этот аргумент достанется от большинства тех, с кем у меня общие политические взгляды, а также от большинства тех, с кем меня объединяют переживания за российскую науку и образования. И тем не менее.

Аргумент состоит в том, что в области образования и науки президент Путин последовательно, на протяжении восемнадцати лет правления, пытается проводить прогрессивную, способствующую развитию образования и науки политику. Тут нужно добавить тысячу оговорок: не все реформы делаются так как надо, не ото всех реформ есть польза и, наконец, множество необходимых реформ не проводится. Тем не менее, то, что делается — и научные фонды, и поддержка университетов через разные программы (и закондательно, и через спецпроекты типа «НИУ» и «5-100»), консолидация федеральных университетов и множество более мелких проектов, включая «мегагранты» и разные мониторинги — это всё положительно. Во всяком случае — в правильном направлении.

И не хочу лишний раз спорить про реформу РАН. Я отказывался участвовать в обсуждении этой реформы до, моя позиция «во время» описана вот здесь (и, кажется, я был единственным членом Совета по науке при Минобрнауки, который был против его первого заявления по поводу реформы). И по прежнему — моей научной области (экономической науке) ничего в ходе реформы не угрожало (кому интересно, можно посмотреть «индикативные показатели» всех институтов ФАНО и увидеть, почему я так думаю), а про другие области моё мнение неважно. И тем не менее, я считаю, что реформа РАН была задумана и проведена с целью улучшить состояние российской науки.

Наконец (это ещё не кончились мои «оговорки»), далеко не всё, что происходит с наукой и образованием — обязательно связано с государственной политикой. Например, одним из важнейших факторов, определевшим расцвет теоретической и прикладной математики в советское время был, фактический запрет на целые научные области и профессии, не только научные. Если запретить все общественные дисциплины, бизнес, финансы, публицистику, большую часть некомерческой деятельности, то приток талантливых ребят на математические, физические, биохимические специальности будет в несколько раз больше естественного. С падением «железного занавеса» и, гораздо важнее, с отменой запретов на профессии и научные области эти специальности должны были пострадать независимо от того, что и как делали бы президенты и правительства. И наоборот, те области, которые были, фактически, запрещены в советское время — демонстрировали бы большой прогресс независимо от политики правительства.

Так вот — со всеми этими оговорками — путинская политика в области науки была последовательно прогрессивной. Это вовсе необязательная черта «сильных лидеров» — летом я уже писал про Эрдогана, который в борьбе за личную власть, похоже, остановил удивительный прогресс турецких университетов в последние десятилетия. (Гитлер, напомню, за два года — уже к 36-ому! — уничтожил Германию как мирового научного лидера, которым она была на протяжении почти двух столетий.) Закрытие ЕУ — ведущего российского научного центра в области политологии и социологии, одно из нескольких мест в России, известных на «научной карте мира» в области общественных наук — будет шагом (даже прыжком) назад по сравнению с тяжёлым, но неуклонным движением в сторону более современной науки и образования в России.

Я понимаю, что ЕУ закрывается не по приказу Путина, а — даже если отвлечься от конспирологии (а в ситуации с таким зданием это трудно) — из-за общих сложностей существования маленького негосударственного вуза в России. (Да, одна из причин проблем в двух словах — это размер! Маленький настоящий вуз не может содержать отдел, занимающийся выполнением бюрократических требований, нужного размера.) И тем не менее президент отвечает за всё и к президенту, который много лет пытается улучшить положение в российской науке и образовании, имеет смысл обращаться с тем, чтобы он остановил процесс закрытия Европейского университета.

Оригинал
Посмотрел «Слишком свободный человек»  — документальный биопик Бориса Немцова, выпущенный ко второй годовщине его убийства. Сразу начну с того, что с этим фильмом не так. Потом, потихоньку, постараюсь объяснить, почему все не так плохо. Почему это чудо что за фильм и как он будет жить десятилетия.

Основная сложность при просмотре фильма состоит в том, что нужно хорошо знать новейшую российскую историю. Нужно знать, что было до 1991 года, что случилось в 1991-ом, в 1994-ом, 1996-ом, и так далее. Авторы сознательно отказались от распространенного в документальном кино приёма — диктора, который бы объяснял происходящее тем, кто забыл и, что важнее, никогда не знал российской политической истории. Так и представляю себе произносимые с трагической интонацией «...дефицит лекарств. Разруха. Падующая популярность Горбачёва…» на фоне пустых прилавков, передовиц газеты «День» и танков…

Вместо диктора историю рассказывают «свидетели», и авторы фильма мастерски заставляют их говорить о Борисе, когда они пытаются говорить о себе. Роль диктора могли бы сыграть журналисты, но разве что Евгения Альбац произносит слова не «о себе в  жизни героя», а об исторической ситуации. Может быть, ещё Михаил Фридман, в тысячный рассказ изложивший свою парадоксальную, для наивного зрителя, позицию по отношению к выборам 1996 года. К сожалению, эту парадоксальность может оценить только человек, хорошо знающий контекст. И  в других эпизодах – я, скажем, узнаю Рыбкина и Уринсона, Потанина и  Смоленского, но я, считай, профессиональный наблюдатель за политической жизнью. А про остальных – про тех, кто не живёт событиями двадцатилетней давности – я не уверен: я не уверен, что подпись у Татьяны Дьяченко – «дочь и советник Бориса Ельцина» — объясняет всем важность и  историческую ценность её слов.

Зато – зато! – из-за того, что всё рассказывают «свидетели», получается интересная вещь. На фоне тех, кто из тех, ко помнит Немцова по 1990-м и рассказывает в 2017-ом, тридцатилетний, а потом сорокалетний Борис выглядит просто Аполлоном, спустившимся с Олимпа. Он и так выглядел впечатляюще – я, пожалуй, не  встречал политика, выглядевшего более эффектно, но на фоне своих современников, которые стали, с помощью монтажа, на двадцать лет старше, облик получается действительно божественным. Создатели фильма, похоже, позволили своими персонажам – Фридману, Хакамаде, Ястржембскому, среди прочих, – самим выбирать одежду и обстановку для интервью. Никакой режиссёр не выбрал бы этих абсурдных костюмов и специфических интерьеров. И, одновременно, все интервьюируемые говорят про Бориса ровно то, что нужно авторам фильма. Одни по службе, прочие от счастья…

При этом фильм рассказывает историю России очень ровно, гладко переходя от  кризиса 1998 года к правлению Путина, в которой роль Немцова оказалась противоположной. Из одного из руководителей государства он превратился в  лидера оппозиции, сперва «лояльной», полуподдерживающей, а потом и  жёсткой, и по-настоящему радикальной. Из борца за «другой курс» он  превратился в «борца с режимом», но – и вот это большое достижение создателей фильма – ясно видно, что изменился режим, а не Борис. Заглавная формула – «слишком свободный человек» — заставляет страну меняться вокруг героя. Что, наверное, правильное восприятие Немцова – не  поменявшись, он оказался непопулярным в начале 2000-х, не меняясь дальше, он доказал, что может быть популярным на выборах мэра Сочи и в областную думу в Ярославле. Не исключено, что, не меняясь, он вернулся бы в «высшую лигу» — карьеры многих политиков, тех же Черчилля и  Миттерана, тянулись, со взлётами и падениями, десятилетия.

Конечно, герой выглядит очень привлекательно. Я могу себе представить как сегодняшний выпускник школы, посмотрев фильм, захочет спасать город, область, страну в тяжёлую минуту. Выходить, с улыбкой к толпе людей, у  которых он – единственная надежда и которым он ничего, кроме этой надежды, не может дать. Я то же когда-то так мечтал, а сейчас уже поздно. Герои – Гайдар, Авен, Чубайс – спасали страну в  тридцать-тридцать пять. Мне 45 и у меня такого шанса не было. Ничего, мой герой теперь Евгений Григорьевич Ясин, ставший «молодым реформатором» в шестьдесят…

А, да, почему фильм будет жить десятилетия. Это как раз просто – я действительно думаю, что Немцов будет символом 90-х и 2000-х. Я это уже объяснял после того, как Немцов был убит около стен Кремля. Так бывает: Николай Бухарин – символ оппозиции Сталина и самая популярная из его жертв, хотя была и более серьёзная оппозиция. Про Cальвадора Альенде, Джона Кеннеди, Гарсию Лорка можно говорить, что они были одними из многих в своей категории, президенты, поэты, но трагическая гибель может сделать сильного лидера легендой и, я думаю, Немцова сделает. Фильм «Слишком свободный человек» объясняет, из чего складывается легенда – это никогда не бывает случайно – и, возможно, сам станет её частичкой. Небольшой, но вечной.

Оригинал

Конечно, я сильно ошибся осенью, прогнозируя относительно лёгкую победу Хиллари Клинтон над Трампом. Но всё-таки что-то относительно Трампа было написано правильно — в колонке 11 сентября, объясняя, что с Клинтон будет проще иметь дело, я написал, что Трамп «интересуется внешней политикой в той же степени, в какой они интересуются телесериалом; высказывания Трампа про Путина в точности аналогичны одобрению каких-то телеперсонажей.»

И вот последние заявления Трампа про Крым — это в точности из этой серии. Геополитика по пачке «Беломора».

«Россия должна вернуть Крым Украине.» Так можно было бы сказать «бастард Болтон должен вернуть Винтерфелл наследникам Старков»...

Администрация Обамы, конечно, тоже не признавала присоединения Крыма к России. Но не признавать присоединения и считать, что конфликт должен быть как-то разрешён — это совсем не то же самое, что просто говорить «вернуть» как будто это пограничная деревня, а не два с половиной миллиона человек и проблема невероятной сложности, что для России, что Украины.

И это не от глупости — это просто потому, что администрации Трампа, по-настоящему, мир за пределами Америки не важен.

Оригинал

А всё-таки в популярности Трампа в России есть какая-то неразрешимая мистика. (Неразрешимая мистика есть и в отношении Трампа к России, но Бог с ней.) Меня не эмиграция удивляет — она-то как раз разделена довольно чётко по тем же линиям, что и американское общество в целом, при этом, по моим ощущениям, за Клинтон народу было чуть больше, а те, кто за Трампа, были чуть пошумнее. Ну то есть, опять-таки как в американском обществе в целом. Знаменитых «эмигрантов на велфере, поддерживающих Рейгана», воспетых Довлатовым в «Новом американце», больше нет…

Но вот в России позитивное отношение к Трампу — это мистика. Трамп, если его сводить к двум словам, избран на лозунге America First, что в переводе на русский звучит примерно так. Америка — это главная жертва мирового порядка! Нас все обижают! Мы несём добро, спокойствие, технологии и вакцины, а нам за это не платят! Нам за это не благодарны! Настало время это — изнасилование Америки! — прекратить. И я, Трамп, это прекращу. Он буквально сказал это в своей инаугурационной речи. (Там, конечно, есть очевидная фактическая неточность — США не тратили триллионы долларов за рубежом — траты на войну в Ираке, например, это не траты за рубежом — это прибыль американских фирм и зарплаты американских рабочих. Вообще траты США за рубежом — намного меньше 1 процента бюджета, но американцы, вместе с Трампом, считают, что тратится в десятки и сотни раз больше.)

Не обсуждая по существу вопрос «является ли Америка жертвой изнасилования мирового порядка», замечаю, что это взгляд на США полностью противоречит и пропаганде, и ощущению нашей элиты, и граждан тоже. Кто в России считает Америку жертвой нынешнего миропорядка? Кто у нас считает, что другие страны живут за счёт Америки? Кто считает, что интересы Америки нужно отстаивать жёстче? Я, кажется, ни одного такого человека не встречал. Все считают, в разной степени, что Америка слишком в большой степени бенефициар сложившегося порядка, что она получает больше, чем ей «полагается». Как это совмещается с позитивным отношением к Трампу? Мистика, говорю же.

Оригинал
21 января 2017

Спор о Трампе

Два моих постоянных соавтора — наверное, неудивительно, я считаю обоих выдающимися учёными — вступили в небольшой спор, в переписке, по поводу Трампа. Дарон Асемоглу из MIT, титан экономической науки, сравнимым с Рикардо, Фишером, Эрроу, Фридманом, Майерсоном (это не весь мой пантеон, но близко), один из основателей современной политической экономики (можно прочесть WNF, можно — работы, на которых основана книжка), тревожится за то, что произойдёт с Америкой в результате избрания Трампа. В колонке для Foreign Policy Дарон формулирует основную проблему — американские институты, обеспечивших уникальную устойчивость политической системы на протяжении двух с лишним столетий, не выглядят надёжной гарантией против «популиста», ситуации, когда к власти лидер приходит демократическим путём, а потом разрушает систему, оставаясь у власти дольше своего срока. Несколько таких примеров лежат на поверхности — в Германии, Аргентине, на Филиппинах, Доминиканской республике, Турции, России и многих других странах лидеры приходили к власти на выборах, а потом удерживали её недемократическим путём, разрушив те институты, которые привели их к власти. На протяжении тех же столетий федеральное устройство, при котором правительства штатов мало зависят от столицы, защищала американцев от захвата власти в центре, но сейчас, в период исторически высокой поляризации в двухпартийной системе, эта защита работает плохо.

Мой другой соавтор, Георгий Егоров из NWU, возражает, отвечая на колонку в Foreign Policy. С разрешения Егора, я кратко перескажу его контраргументы. Почему невелики шансы того, что Трамп станет диктатором? Во-первых, Трамп стар (ему будет 74 года во время следующей кампании), президентство — это огромное напряжение и хорошо, если он дотянет до переизбрания. Во-вторых, Трамп крайне непопулярен для нового президента (впрочем, Нейт Кон правильно замечает, что, возможно, стандартные меры популярности к нему плохо прилагаются). Большинство американцев предпочли видеть Хиллари Клинтон, кандидата от демократов, президентом. В такой ситуации трудно совершить радикальные изменения, необходимые для перехода к режиму личной власти. В-третьих, он ещё менее популярен среди республиканцев, которые контролируют обе палаты Конгресса и большую законодательных собраний в штатах — они не согласны с большей частью того, что он собирается сделать. А в той части, в чём есть согласие — снижение налогов, например — мало возможностей для популизма. Непонятно, как можно в такой ситуации серьёзно ослабить институты и укрепить личную власть.

Эту же логику подкрепляет простой наблюдение — все известные мне «популярные политики, ставшие диктаторами», ехали на волне быстрого роста в течение 5-10 лет. Если бы не этот начальный период, когда благосостояние растёт быстрым темпом, ни Трухильо, ни Маркос не смогли бы консолидировать власть и держать ее следующее десятилетие, когда все предыдущие успехи были, по существу, сведены на нет. Проблема Трампа в том, что неоткуда сейчас взять в Америке сверхбыстрому росту — благосостояние и так очень высокое, занятость близка к «полной», то есть даже если производительность труда будет расти вдвое более высокими темпами, чем при Обаме (ну, допустим), то темпы роста будут 2,5% в год (1,5% производительность + 1% прирост рабочей силы, оптимистично). Отлично для богатой страны, но этот не те темпы, которые создают диктаторов.

Моя собственная позиция ближе к позиции Егора, чем Дарона — не исключено, что Берлускони, миллиардер без опыта госуправления, но с уникальным даром общения со «средним итальянцем» — это куда более подходящий аналог для Трампа, чем Гитлер, Маркос или Трухильо. Конечно, Берлускони нанёс немало вреда итальянцам и их политической системе — после сорока лет «итальянского чуда» (сорока лет быстрого роста после Второй мировой), Италия вступила в двадцать лет стагнации, которые так пока и не кончились. Впрочем, возможно, Берлускони был симптомом итальянских проблем, а не причиной. Тогда последствием избрания Трампа станет большая коррумпированность американской политики, стагнация и, наверное, размывание норм поведения во время избирательных кампаний. Ничего страшного. Или Трамп окажется чем-то вроде Джимми Картера, президента США в 1976-80, которого вынесла вверх волна нелюбви к «истеблишмента», которые тоже был избран против воли лидеров его собственной партии (и которая тоже контролировала Конгресса). Четыре года проблем, неудовлетворенности граждан и проигрыш, и всё. Или, может, Трамп окажется чем-то типа Обамы, у которого опыт государственного управления тоже был невелик — и ничего, получилось исключительно успешно.

Оригинал
Уолтер Мебейн и Кирилл Калинин из Мичиганского университета, крупнейшие эксперты в области комплексной диагностики фальсификаций на выборах, опубликовали в блоге Monkey Cage результаты своего анализа российских парламентских выборов 2016 года. Масштаб фальсификаций, скажем не удивляет — выборы и не были свободными (что снижает масштаб фальсификаций, к слову), и не выглядели свободными. Всё равно интересно читать — потому что много методологических ссылок на конкретные инструменты диагностики — скажем, стандартное предположение человека, не занимающегося профессионально статистикой, состоит в том, что в случайных данных отдельные цифры в каких-то знаках после запятой появляются равномерно (то есть шанс увидеть 0 или 1 такой же, как 8 или, скажем, 9. А это совсем не так — «маленькие» цифры встречаются чаще «больших».

Однако «вишенкой на торте» новых результатов Мебейна и Калинина является то, что, судя по всему, фальсификаторы в 2016 году использовали то, про что прочли в предыдущих материалах комплексной диагностики (например, тех же Мебейна и Калинина про выборы 2003-04 и 2007-08). Конкретно, два показателя (один как раз связанный с частотностью появления «маленьких» цифр) в данных, аггрегирующих показатели со ста тысяч участков, совпадают с методологическими требованиями для идеальных выборов. Всё остальное не совпадает, но кто-то постарался подогнать эти два показателя (к слову, довольно продвинутых — при Чурове в ЦИКе и при нём хоть сколько-то статистически грамотных людей не было). То есть, похоже, вся область «комплексной диагностики выборных фальсификаций» движется к чему-то типа борьбы с допингом или стандартами по охране окружающей среды — регуляторы и регулируемые вовлечены в бесконечное совершенствование методов борьбы.

А пока Кирилл и Уолтер могут подать на конкурс на «лучшую работу на тему избирательного права и избирательного процесса». Победителям оплатят расходы на исследование и дадут премию — и, если Кирилл и Уолтер этот конкурс выиграют, это будет лучший расход бюджетных денег.

Оригинал

02 января 2017

С Новым годом!

2016 год получился у меня каким-то странным. В профессиональном плане всё было прекрасно — мы с Егором довели, наконец, до завершения (что, для нас вовсе не характерно) одну из самых любимых статей — «Political Economy of Redistribution», в Чикагском университете всё было в порядке, а Высшая школа экономики штурмовала такие рубежи в рейтингах, о которых несколько лет назад только мечталось. Не верите, что в Вышке будет сильнейший физфак в стране? Посмотрите мой блог лет восемь-десять назад — тогдашние скептики не верили про матфак. А три года назад не верили про факультет компьютерных наук (которому, конечно, ещё многое предстоит.) Студенты из СБ поступили, куда хотели и даже лучше, а «Эхо Москвы» часто брало записи в блоге для своего сайта, высший успех для публициста.

За американской политикой следить было так интересно, что последние полтора месяца уже не было сил новости читать. Победа Трампа — перемещение шести штатов, проголосовавших за Обаму в 2012, в республиканский сектор — очень интересное явление, в котором ещё разбираться и разбираться. Редко, когда результат, одновременно настолько «случайный» (0.1 процента голосов в другую сторону — и победила бы Хиллари) и настолько «закономерный» (и штатов, поменявших окраску, много и другие, вполне традиционные республиканские кандидаты победили там, где ожидались победы демократов). И Трамп, конечно, «популист», но трудно дать такое определение «популизма», чтобы он под него подпадал. За него проголосовало на три миллиона человек меньше — что же это за «популизм», которые менее популярен, чем альтернатива. К тому же большинство проголосовавших за него не разделяет его взгляды на права женщин, например — то есть взгляды у него просто сильно непопулярные. В нашей модели трехлетней давности, в «A Political Theory of Populism» было в точности это — кандидат занимает экстремисткую, непопулярную позицию, чтобы стать отличимым от коррумпированного центриста и это даёт ему шансы на победу. Снова получается, что в профессиональном — интеллектуальном — плане всё было прекрасно.

За российской экономикой, за которой я слежу с ещё большим вниманием, следить было, наоборот, неинтересно. Я в январе записал, больше для себя, ответы на вопрос «что нужно сделать прямо сейчас?» и если бы мне сейчас его задали, то же самое бы и ответил. Конечно, я за год написал десятки колонок и записей с разными вариациями этого же самого, но эти советы не проходят. Зато в части денежной политики всё было отлично — и ЦБ, и президент следовали моим (и всех разумных экономистов) советам.

Новым делом 2016 года оказалась 57-я школа, в которой впервые за много лет ни я не учился и не работал, ни дети. Летом стало известно сразу про двух учителей, занимавшихся сексом со школьниками и, хотя уголовное дело, заведённое СК, связано только с одной жертвой (насколько я понимаю, на год младше «возраста согласия»), эти истории (никак не связанные между собой — просто из-за одного скандала открылся второй) стали кошмарным потрясением для множества моих друзей и знакомых. То, что подобные романы случались в других школах, никого не может успокоить — 57-я школа, одна из сильнейших школ Москвы на протяжении десятилетий, ориентируется только на самые высокие и самые современные этические стандарты. Положительной стороной тяжёлой ситуации стало то, что для множества людей — учителей, учеников, родителей, выпускников — она стала призывом к действию. Я с удивлением увидел, что даже смертельные враги (такие истории делят, как правило, людей на группы и создают непримиримых противников) стараются по мере сил помогать школе. В школу пришли на работу выпускники, сделавшие карьеру и имя в других образовательных учреждениях (и снова приятно видеть РЭШ и ВШЭ!). Я, конечно, старался помогать и им, и учителям, и родителям справляться с последствиями и двигаться вперёд. Как во всяком деле, в котором движущим мотивом является благодарность (моя — 57-ой школе), это всё было тяжело, но, я надеюсь, станет в 2017 легче.

С Новым годом!

Оригинал

29 декабря 2016

Принцесса Лея

Сам я не большой фанат «Звёздных войн», так что не знал, что исполнительница главной роли в первом («четвёртом») фильме — принцессы Леи — Кэрри Фишер, скончавшаяся вчера в Лос-Анджелесе, является героем и в жизни. А именно, что 15 лет назад она публично рассказала о своём психиатрическом диагнозе — биполярном расстройстве (раньше называлось «маниакально-депрессивный психоз»). Когда звезда — тем более такой величины — рассказывает о тяжёлом заболевании, которое является «стигмой» в глазах общественности, это очень помогает тем, у кого та же проблема, болезнь или что-то другое. Звезде часто легче выдержать нападки и критику (хотя звёздам чаще больше терять). Но звёздам так же проще что-то скрывать — у них больше денег на врачей, адвокатов, охранников, консультантов — поэтому когда звезда рассказывает о чём, о чём архаичная традиция, невежество и предрассудки заставляют молчать, это особенно дорого.

Я не слежу за футболом в Америке (слежу за российским чемпионатом и европейскими лигами), но Роджи Роббинс, защитник LA Galaxy, который первым из действующих футболистов рассказал о том, что является гомосексуалистом, вызывает у меня уважение. При этом я не считаю, что нужно обязательно знать про сексуальную ориентацию человека — есть множество людей, знакомых и незнакомых, про которых я не знаю, но когда звезда — или даже просто известный человек — говорит о своей гомосексуальности, то он помогает тем миллионам, которые боятся или стесняются того, чего не нужно ни бояться, ни стесняться. Когда журналист Антон Красовский объявил о своей гомосексуальности или когда Павел Лобков — о том, что он ВИЧ-инфицирован — это были не просто мужественные, но и по-настоящему благородные поступки, защищающие незащищенных и дающие им возможность чувствовать себя полноценными членами общества.

Только вот «биполярное расстройство» — возможно, связано с ещё большей стигмой, чем гомосексуальность (тема, стремительно становящаяся такой же частью истории как когда-то расовая дискриминация — как когда-то говорили «никогда не встречал антисемита, который был бы в остальных отношениях нормальным человеком», так же скоро будет и про гомофобов). Здесь «эволюционный» страх — страх человека перед болезнью, уродством, несимметрией, необычным цветом волос или, опять же, гомосексуальностью — оказывается ещё сильнее. С ним трудно справиться даже тем, кто о нём знает. Тем важнее, когда звезда — тем более, такой величины как исполнительница главной роли в одном из главных фильмов всех времён и народов — открыто говорит о своей проблеме.

Оригинал

Мир прочно, устойчиво становится с ног на голову. Сара Пейлин, бывший губернатор Аляски, неудачный кандидат в вице-президенты 2008 года и, с тех пор, персонаж наполовину медийный, и только наполовину политческий, совершенно правильно пишет, что действия новоизбранного президента Трампа, которого она поддерживала, по принуждению компании Carrier к сохранению рабочих мест в Индиане (с помощью, скорее, морковки, чем кнута — государственных субсидий)  — это «капитализм по знакомству» («crony capitalism»). Правильно пишет, что в этом ничего хорошего. Не, этим и должно было кончиться — сначала избрали демократа республиканским президентом, потом он занялся деятельностью, типичной для президента от демократов (недаром редакционный отдел NYT, по существу, одобрил сделку, а WSJ осудил), а теперь политик-персонаж анекдотов говорит абсолютно правильную вещь.

Оригинал
Если не обращать внимания на личные качества и предысторию Дональда Трампа, а смотреть только на его экономическую программу, то его победа на выборах, положительная реакция рынков и возможность нового «экономического чуда» перестают удивлять. Я понимаю, что не так-то просто проглотить это «если не считать…» — А в отстальном, мисс Линкольн, как Вам понравился спектакль? — и все же. Экономические планы Трампа — центристская комбинация лучших предложений справа и слева и это, не исключено, то самое лекарство, которого не хватало американской экономике.

Два основных симптома — во-первых, медленный, по сравнению с прошлыми десятилетиями, рост. (Устойчиво самый быстрый среди развитых стран, впрочем.) Во-вторых, уже сорок лет медианный реальный доход не растёт — экономика развивается, производительность и прибыли растут, а значительная часть населения живёт так же, как десятилетия назад.

Трамп предлагает снижение налогов, сохранение социальных расходов и дерегулирование. Поддержка Конгресса по этим вопросам ожидается. Рейгановская, можно сказать, программа, только Рейган занимал под 8-10% годовых, а Трамп сможет под 1-2%. А, можно сказать, мечта левых центристов, Сандерса-Кругмана -кейнсианское стимулирование, потому что в дополнение к снижению налогов (один фискальный стимул) предполагаются масштабные инвестиции в инфраструктуру (другой фискальный стимул) — строительство магистралей и аэропортов.

Дерегулирование — среди прочего, отмену ограничений на добычу и экспорт нефти и газа, снижение требований к загрязнению окружающей среды, отмену разных правил и стандартов Трампу будет легко проводить, потому что большая часть мер, введенных Обамой, была сделана его указами, в обход Конгресса. А этот значит, что и отменить их можно просто, указом.

Стимулирование экономики должно помочь росту, но рост, как показало наше время, может не поднимать благосостояния простых граждан.Об этом должен позаботиться основной пункт всей избирательной программы Трампа — изоляционизм в отношении международной торговли и иммиграции. Как и любая страна, Америка в целом проиграет от торговых барьеров, но эти потери невелики (вся торговля — малая часть ВВП США), а вот перераспределительный выигрыш (одной части населения за счет другой) будет в пользу этих вот простых сторонников Трампа. Будет ли он значительным — не уверен, но хоть какая-то забота.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире