inliberty

InLiberty

13 июня 2017

F

К большому сожалению, я по некоторым личным обстоятельствам не смог прийти 12 числа ни к проспекту Сахарова, ни на Тверскую. Но зато я целый день провел в интернете и общее представление о происходившем и происшедшем получил.

Совершенно понятно и вполне объяснимо то, что среди многочисленных гуляющих по Тверской граждан было много тех, кто оказался недовольным или даже возмущенным тем, что какие-то психи и провокаторы, скорее всего, нанятые иностранными спецслужбами, попытались испортить им праздничное настроение.

Скорее всего, недовольны и возмущены также и все те, кто организовывал, придумывал и долго репетировал военно-патриотические зрелища.

И тем, и другим я выражаю свое искреннее сочувствие, понимая, что далеко не всех волнуют те проблемы, которые волнуют пусть и малочисленную, но все же самую активную и самую неравнодушную часть российского населения. Право на равнодушие я признаю так же, как и право на неравнодушие. В общем, сочувствую, да.

Но почему-то несравненно сильнее я сочувствую избитым, засунутым в душные автобусы, оштрафованным непонятно за что и непонятно за что отправленным на разное количество суток посидеть в кутузке и подумать о своем поведении.

«А незачем было нарушать», — скажет неизбежный и неизбывный мрачный гражданин, верный давней и почтенной советско-бюрократической традиции употреблять переходные глаголы русского языка без объекта.

Примерно так добродушный, но напускающий на себя строгость молодой милиционер из кинокомедий времен моего детства говорил незадачливому юному влюбленному, сорвавшему для своей возлюбленной веточку сирени в городском парке. «Почему нарушаем, гражданин?» — наигранно строгим голосом говорил он. Узнав же, в чем дело, милиционер браво козырял, отпускал нашкодившего Ромео с миром и мечтательно, по-хорошему завистливо вздыхал ему вслед.

А еще в истории сохранились некоторые речевые конструкции последнего генсека, говорившего: «Андрей Дмитриевич, сядьте, вам потом дадут». Или: «Мы тут с товарищами внесли».

Но это кино, и это давно. И это генсек, и тоже уже, в общем-то, давно. А здесь? «Нарушать ЧТО?» Нарушать какие-то невнятные правила, установленные непонятно кем и явно в нарушение закона? Кто что нарушил? Кто перевернул машину? Кто разбил витрину? Кто первым напал на человека «при исполнении»? Кто в кого чем запустил? Нет ответа. Но нет, все равно: «Незачем было нарушать».

А также я краем глаза следил и за сопутствующей всему происходившему неравнодушной дискуссией в социальных сетях.

Не раз и не два приходилось читать и слышать такое примерно: «А хорошо ли, а правильно ли, а морально ли внедряться в чужое пространство? Хорошо ли портить другим людям праздник? Люди пришли с семьями и с детьми посмотреть на битвы кривичей с вятичами, рюриковичей с чингизовичами и бонапартовичей с кутузовичами, а вы влезли туда со своей, как сейчас говорят, повесткой, до которой добропорядочным москвичам и гостям столицы нет никакого дела. И все испортили. Рады, небось, что все испортили? Вот вы всегда так!»

Абстрагируясь от конкретного контекста, спрошу и я сам себя: «Хорошо ли вмешиваться в чужой разговор, в чужое веселье, в чужой праздник? Хорошо ли портить чужое благодушное настроение? Хорошо ли втягивать других людей в гущу своих проблем, до которых им нет никакого дела?» Сам же себе и отвечу: «Нет, плохо!»

Или так, чтобы было еще проще и еще конкретнее: «Хорошо ли посреди ночи орать благим матом под окнами добропорядочных граждан, намотавшихся за день на своих рабочих местах? Хорошо ли орать под чужими окнами, когда только что начало действовать снотворное или беспокойный младенец наконец-то заткнулся лишь пять минут тому назад?»

«Очень, очень плохо», — опять же отвечу я сам себе с полной убежденностью человека, чье окно выходит на оживленный перекресток, где сводный хор загулявших граждан и гражданок безо всякого предварительного объявления вполне даже может грянуть «Катюшу» часа в четыре утра, а ты мало того что видишь в это время четвертый по счету сон, так еще у тебя, допустим, и приличный слух.

Тут, как нетрудно догадаться, я вкрадчиво подвожу к моей любимой теме контекста и ставлю тот же вопрос, но уже так: «Хорошо ли посреди ночи орать благим матом под окнами добропорядочных граждан, если на тебя напали хулиганы с намерением отнять у тебя кошелек и мобильный телефон?»

Ответ ведь не получится уже столь же категоричным и столь определенным, каким он был в первом случае, ведь правда же?

А еще можно задаться таким, например, вопросом.

В биографии Пушкина есть широко известный эпизод, вошедший даже в школьные учебники. Однажды юный поэт раздобыл где-то портрет Лувеля — убийцы герцога Беррийского — и на нем написал: «Урок царям». И показывал этот портрет в театре, расхаживая по рядам. Небось, и на ногу кому-нибудь наступал, невежа!

Так вот. Почему бы не спросить, хотя уже и непонятно у кого: «Хорошо ли было с его стороны мешать дамам и господам, пришедшим в театр, наслаждаться чистым искусством? Ну, зачем он влез туда со своим дурацким портретом?»

Спросить-то можно, конечно… Да вот только если этот спектакль — плох он был или хорош — чем-то и запомнился потомкам, то только этим самым поэтом с этим самым портретом.

Глядя на многочисленные фотоснимки и наблюдая за прямыми трансляциями, я в какой-то момент задумался над таким лингвистическим понятием, как омонимия.

Нет, это не от слова «ОМОН», это совсем другое, хотя такой каламбур в контексте различных событий последнего времени и заманчив само по себе.

Омонимия — это когда два одинаково написанных или одинаково звучащих слова имеют совсем разные значения. Ну, например, существует лук, который едят, и лук, из которого стреляют. Или, допустим, есть коса, которой косят траву, и есть коса, которая «девичья краса».

В данном же случае я задумался об омонимии другой, не вербальной, а, так сказать, визуальной.

Это я к тому, что из двух одинаковых с виду прямоугольных кусков ткани, одинаково покрашенных в три цвета — белый, синий и красный (именно в такой последовательности, то есть сверху вниз), один является государственным флагом Российской Федерации, а другой, судя по всему, — чем-то совсем иным.

Потому что ничем иным нельзя объяснить, почему полиция, как это можно было увидеть в изрядном количестве видеосвидетельств, выдергивала из толпы людей, единственным признаком дурного поведения которых было всего лишь то, что они держали в руках именно этот самый кусок ткани.

Не может не впечатлить законопослушного гражданина фотография, на которой свирепый омоновец ломает через коленку древко государственного флага того государства, коего он не только является гражданином, но является и полномочным его представителем. Он что, прямо нарушает закон, в соответствии с которым надругательство над государственным флагом карается законом? Нет? Не нарушает? А, напротив, устанавливает таким образом порядок? Значит, это какой-то другой флаг? Просто он выглядит точно так же?

Среди многочисленных людей, недовольных сложившимся в стране положением вещей, есть просто недовольные, предпочитающие тихо ворчать на кухне или с другом за кружкой пива, а есть и активно недовольные. Вот они-то и выходят на улицы и площади своих городов для того, чтобы увидеть друг друга, и для того, чтобы было видно их самих. И их, как мы видим, становится все больше. И они, как мы видим, становятся все моложе. И многие из них, как мы видим, практически лишены страха. Потому что они В СВОЕМ ПРАВЕ. Они уже в своем праве, в отличие от людей предыдущих поколений, кто свои права лишь с разной степенью последовательности и упорства отстаивал и продолжает отстаивать в многолетних и изнурительных бумажных битвах.

Есть такая расхожая речевая конструкция, как «переписывать историю». Бессмысленный набор слов.

Историю никто не переписывает, потому что ее никто не пишет. В том числе и историки. Историки ее изучают и интерпретируют под неизбежным влиянием тех исторических процессов, которые творятся в данный момент в непосредственной близости от них самих.

История пишет сама себя. И какие из спонтанно возникающих событий вдруг становятся историческими — нам, по словам поэта, не дано предугадать.

Можно лишь с большой степенью вероятности предположить, что масштабное батальное полотно, развернувшееся 12 июня в центре столицы — как, впрочем и в центрах многих других российских городов, — не может забыться. Хотя бы уже потому, что оно не может не иметь продолжения и развития.

При этом незабываема и, так сказать, ее «постановочная», хотя и никем не предусмотренная часть.

Все сошлось таким удивительным образом, что на фоне квазиисторических реконструкторских симулякров прямо на наших глазах творилась настоящая живая история, наиболее яркие эпизоды которой и сами непременно станут со временем интересными сюжетами для реконструкторов последующих поколений.

Оригинал

Уже не помню, по какой причине я решил скопировать и сохранить в своем компьютере цитату из какого-то уже не вполне свежего — примерно полугодовой давности — новостного сообщения. Ничего там такого уж особенного по нынешним временам не содержалось. Но вот почему-то сохранил.

Совсем мне не запомнился контекст этой цитаты. Откуда она и по какому поводу, решительно не помню. Да и не важно это в данном случае. Она вполне самодостаточна. Вот она:

«Особенно, по словам министра культуры, его повеселило то, что «авторы считают неприемлемым предложенную мною оценку исторических событий, происходивших в нашей стране, а также личностей и трудов с точки зрения национальных интересов России… Тогда как минимум они должны указать, с точки зрения национальных интересов какой другой страны они предлагают давать оценки?» — резюмировал глава Минкультуры».

Понятно, да? То есть такая простая и очевидная мысль, что у науки нет и не может быть никаких интересов — включая «национальные», — кроме интересов истины, в принципе не рассматривается. Точно как в старом армянском анекдоте: «Каринэ, родила? — Родила. — Кого? Мальчика? — Нет. — А кого?»

Натыкаясь на подобные образцы железобетонной логики, ставшей почти общепринятой в том питательном бульоне, где выращивают таких министров и таких историков, невозможно не задаться вопросом, является ли этот «повеселившийся» министр натуральным идиотом, или этот очевидный идиотизм он с подозрительным правдоподобием симулирует. И неизвестно, кстати, что хуже. Да и вообще в эпоху торжества разного рода и вида симулякров различить симуляцию от «простодушия» довольно затруднительно.

Интересно другое. А именно то, что некоторым людям даже и в голову не приходит, что бывают в принципе какие-либо иные интересы, кроме «национальных» — хоть «своих», хоть «чужих».

Мы-то с вами, разумеется, понимаем, что и в этом, и в большинстве прочих подобных случаев «национальным» довольно топорно эвфемизируется самое что ни есть «личное», чтобы не сказать «шкурное». Но это самое «шкурное» все же предпочитает рядиться в наши дни именно в «национальное», а не в какое-нибудь еще.

Принятый в эпоху СССР «классовый» подход — что к науке, что к политике, что к искусству, что к повседневному быту, — который, как казалось многим, при всей своей ущербности и чудовищной старомодности был все же цивилизационным шагом вперед по отношению к «национальному», в конце концов перегнил и перетерся и неизбежно, соскочил назад, в «национальное». Надолго ли? Не думаю. Но пока все есть так, как есть.

И проблема в том, что во всех умственных построениях, ядром которых служат лишь «государственные» или, пуще того, «национальные интересы» совсем отсутствует человек как субъект истории. Человеку там в принципе нет места. Ну, разве что какой-нибудь один человек. Тот, что «у руля».

И целью, и средством, и высшей ценностью исторического процесса являются лишь такие категории, как мощь и величие государства, не заселенного никем, кроме вождей и обезличенного «народа».

Иногда говорят: «Власть относится к людям как к домашним животным, которых можно либо резать, либо стричь».

Это, по моему, не совсем правильно. Потому что власть относится к людям скорее как к растениям. Как к деревьям. Потому что растение, в отличие от перелетных птиц и других представителей животного мира, даже теоретически не может покинуть пространство своего обитания. Нет, народ в представлении власти — это не стадо, которое пасут, доят и время от времени пускают на мясо.

Это скорее лес густой. Тайга. Поэтому один из самых сакральных глаголов в дискурсе многих периодов отечественной истории — это не глагол «пасти», а глагол «сажать». Ну, а потом, естественно, вырубать — в интересах народно-хозяйственных нужд или для того, чтобы не слишком разрасталось.

Именно лес, который то сажают, то выкорчевывают, то поджигают, то прореживают, то вырубают. А когда его вырубают особенно интенсивно, то, понятное дело, и «щепки летят», как же без этого — понимать надо!

Вот, собственно, примерно и все, что необходимо знать о «национальных интересах».

Те, кто постарше, точнее, те из них, кто не до конца утратил оперативную память, не могут забыть о том, что одним из наиболее ключевых понятий поздних советских лет было такое понятие, как «дефицит», существенно влиявший на повседневное и социальное поведение граждан, на их дела, высказывания, поступки, мечты и грезы.

Дефицит товарный, книжный, какой угодно. Дефицит и «хлеба», и «зрелищ».

Теперь, будем справедливы, совсем не то. И хлеб подвезли, и зрелищами не обделили. И не беда, что вместо сыра иногда предлагается нечто вроде мыла. Не беда: раньше-то и с мылом были проблемы, не говоря уже о сыре. И не беда, что и зрелища иногда подвергаются некоторым церковно-полицейским наскокам. В прежние времена и такого не было.

Того самого дефицита, можно сказать, что и нет. Но без дефицита наша страна уже как бы и не вполне наша страна. Поэтому дефицит все равно, конечно, наблюдается.

Мне лично прежде всего бросается в глаза один очень существенный и очень, я бы сказал, роковой дефицит. Это дефицит достоинства. И это очень дефицитный товар. Столь же редкий, сколь и насущно необходимый.

Понятно, что достоинство — это довольно размытое понятие, заключающее в себе разные значения.

Я же говорю о конкретном достоинстве, о человеческом. То есть о СОБСТВЕННОМ достоинстве.

И в этом словосочетании каждое из двух слов является ключевым. И каждое из них без другого теряет всякий смысл.

Слово «собственное», разумеется, может трактоваться в каждом индивидуальном случае по-разному. Для кого-то «собственное» может означать, допустим, «семейное». Для кого-то — «профессиональное». Для кого-то — «гендерное». Впрочем, «мужским достоинством» называют иногда нечто совсем другое. А впрочем, почему совсем другое? Для кого-то это вполне может оказаться основным объектом самоидентификации и предметом гордости, почему нет.

Так или иначе, но достоинство может быть только собственным и никаким другим. И право каждого на собственное достоинство — что бы под ним ни понималось — неотъемлемо.

А если твое достоинство не собственное, а коллективное или, что бывает еще чаще, и вовсе чужое, то это вообще никакое не достоинство, а что-то другое.

Я готов уважать любые чувства, кроме, пожалуй, чувства ненависти по отношению к моим чувствам.

Особенно я готов уважать в любом чувство собственного достоинства. Но только если это достоинство действительно собственное.

«Не надо абсолютизировать право на собственность», — так или примерно так сказанул недавно кто-то из чиновников в контексте дискуссии о пресловутой «реновации».

А вот именно что надо! Потому что «собственное» — идет ли речь о жилье или о «всего лишь» достоинстве — это не только экономическая или политическая категория. Это категория прежде всего нравственная. И лишь ясное и всеобщее понимание ее неотчуждаемости от конкретного и отдельно взятого человека способно хоть как-то цементировать общество в современном понимании этого слова.

Оригинал

«Митинг без политики» — важнейший мем недели. Мы не будем ерничать по поводу конфликта между организаторами недавнего митинга и Навальным — этого и так хватает в соцсетях. Зато теперь многие пишут, что «митинг без политики — это оксюморон». Напоминает сказку про голого короля. В роли «голого» выступает какое-то популярное понятие, которое десятилетиями умудряется быть вне контекста, скрываться от «прямого использования».

В России такое сплошь и рядом. Тут понятие «безопасность», например, существует вне людей, без людей, или «патриотизм» — как самоценность, как абсолют. Ну, или вот — «политика». И только благодаря случайности, которая кажется организаторам «досадной» (в истории изгнания Навального, заметим, тоже, как в сказке, присутствует мальчик — его сын, Захар), главным событием митинга стало понимание, что, собственно, не бывает митингов «без политики». Казалось бы, так просто. Но иногда общество с трудом приходит к пониманию простых вещей.

Эта история с политическим/неполитическим — она вскрывает на самом деле глубокую ментальную травму. Советских людей долго пугали политикой («По анекдоту? — По анекдоту! — По политическому? — По политическому!.. — Гражданин, пройдемте! — А может, не надо?..» — анекдот 1960-х или 1970-х годов про двух сексотов, которые не распознали друг друга). Одновременно в те же годы миллионы людей приучали к тому, что можно (и нужно) жить «вне политики». Непонятно, что абсурднее.

Уже процесс над Синявским и Даниэлем в 1966 году (вспомним знаменитое «У меня эстетические разногласия с советской властью») показал, что любое неподконтрольное, свободное, а по сути — человеческое высказывание неизбежно расценивается властью как политический акт, даже если ничего такого художник «не имел в виду». Один из негласных общественных договоров между андеграундом и властью, уже в 1970-е (когда стало понятно, что совсем задушить андеграунд нельзя) был такой: «Вы не лезете в политику, а мы не лезем к вам в душу». Но этот миф «о чистом искусстве», которое «вне политики», — он был рожден не на кухнях, как может показаться. Это уже, так сказать, поздняя рационализация властного концепта. Просто формула так хороша, так ловко снимает все моральные противоречия, что неофициальное искусство поверило в ее естественность. «Искусство ради искусства, главное — не лезть в политику!» — чего проще; политика — скучное, грязное дело, да и какая у нас может быть политика! Теперь, чай, заживем!.. Это в то время, когда во всем мире искусство уже стало частью политики — вспомним хотя бы венский акционизм, Францию 1968 года или антивоенные выступления «Битлз»; а у нас художник долгое время был уверен, что возможно такое вот «искусство вне политики». Он и до сих пор так считает — что можно вот как-то творить «вне политики».

Советская история ничему не научила — ни художника, ни общество, ни власть. Поскольку та же саморазоблачающая формула «жизнь без политики» перенесена сегодня на всю общественную деятельность. И людям опять кажется, что это гениальная находка — можно, оказывается, протестовать, выдвигать требования и даже делать митинг «без политики» (практически это означает сегодня «критиковать, не подвергая сомнению существование самой системы»: это вариация опять же советского искусства «критики отдельных недостатков»). Но и эту иллюзию очередного общественного договора разрушает любая «случайность». «Пришел Навальный и все испортил».

Самое, вероятно, парадоксальное, что из этого воскресного происшествия следует подтверждение обратного: политизация российского общества неизбежна. Это также и ответ на дискуссию между Григорием Голосовым и Екатериной Шульман о «гибридном режиме»: вероятно, главное отличие гибридного режима от авторитарного, как теперь подсказывает сама жизнь, — в наличии неизбежных прорех, лакун и трещин, которые оставляют возможность для «политического».

«Политика» в гибридном обществе не существует в чистом виде, на «блюде», в традиционных формах — в виде парламента, политических партий, выборов; но она существует в виде лакун, трещин и вот тех самых случайностей. Но это тоже «политика», и она возникает в силу самой природы «гибрида». Советский человек не мог по определению совершать политические действия — только акты неповиновения, несогласия. А постсоветский — может, даже если не осознает этого. Гибридный режим не может контролировать всё, не может задраить все щели. Нынешняя власть понимает это и поэтому работает на дальних подступах, в предполье. Она пытается закрыть щели и лакуны за счет символических запретов — на понятия, на сами слова (как в случае с табуированием слов «политический, политика, политик»). И сохранить собственную монополию на эти понятия.

Но — парадокс, и, видимо, родовая черта гибридного режима — власть сама провоцирует своими запретами и оговорками собственно политизацию. Например, энергично политизирует общество в 2014 году — используя невиданную по меркам XXI века пропаганду, но при этом запрещая даже лоялистам назвать свои действия политикой. Это типичное табу: нельзя произносить слово вслух, нужно подыскивать эвфемизмы. Политика сегодня — это как секс в советские годы. Один из вариантов эвфемизации — представить дело так, что поддержка власти — нечто иррациональное, движение души, естественное. Именно на этом строится пропаганда. Певица Валерия, которой запрещают въезд в Евросоюз, в свое оправдание говорит: «Я политикой никогда не занималась, я просто поддерживаю свою страну и президента». Она не понимает — или делает вид, что не понимает, — что «просто поддерживать» — это и есть политический акт, это и есть политика. Это напоминает историю с господином Журденом (комедия Мольера «Мещанин во дворянстве»), который не знал, что всю жизнь «разговаривал прозой». Но другие-то понимают, и этот запрет порождает в обществе сильнейший невроз. Чем тщательнее люди пытаются «запретить» себе политику, тем она настойчивее лезет изо всех щелей.

Люди, которые вышли на воскресный митинг, участвовали в обыкновенном политическом мероприятии. Что может быть проще, чем снять с этого слова табу, запрет?.. Ну, пришел Навальный. Ну, политические требования. Он занимается политикой?.. Все занимаются политикой. Ну и что?.. Что ужасного в самой этой констатации? В самом слове? Но именно фиксация на политическом, именно внутренний запрет, табуирование политического, «изгнание политического» и превращает тем самым акцию в политическую. Потому что подтекст становится важнее контекста. И именно болезненная реакция власти (и следом всех остальных, включая организаторов митинга) наделяет Навального политическим статусом. Если бы власть так не зацикливалась на этом, если бы она чисто символически «разрешила» бы политику — она сама избавилась бы от массы поводов дуть на воду. Но власть предпочитает вести борьбу за символическое, как уже было сказано. За монополию на символическое — на слова, на понятия. Она запрещает называться политикой даже самой себе. И с треском эту борьбу проигрывает.

Но проблема даже не в этом. Сегодня искусственная деполитизация означает в первую очередь дечеловечизацию, или попросту дегуманизацию. Архаизацию и регресс. Технический и человеческий. Политика и человек в XXI веке, впервые за всю историю, так сильно связаны, переплетены между собой, что их уже невозможно отделить, нельзя между ними провести линию: вот здесь начинается политика, а здесь заканчивается. Политика сегодня везде, она и есть синоним самой жизни. Екатерина Шульман связывает это с распространением соцсетей; благодаря им любой политик и рядовой пользователь уравнены в праве на высказывание; условно, Трамп написал в «Твиттере», и ты написал. Во-вторых, благодаря этому политика становится прямым действием: не нужно ждать пресс-службу, не нужно ждать завтрашнюю газету и даже телекамеры… Политика совершается мгновенно. И попытки насильно «деполитизировать» общество сегодня приводят попросту к его деградации. Жить «без политики» означает сегодня запрет жить полноценной жизнью; это означает запрет на человеческое.

За всем этим стоит непонимание самой сути, структуры современного мира. Вчитаемся, например, в государственную «стратегию развития информационного общества на 2017–2030 годы». Интернет должен стать, согласно документу, источником достоверных знаний (общество знаний). Эти знания, по логике, противопоставляются «мнениям». Но высказывание мнений сегодня — неотъемлемая составляющая виртуального мира, черта современного общества. На двадцати страницах документа речь идет только о защите, эффективности, удобстве интернета. И ни слова о том, что интернет — это прежде всего средство коммуникации. Ни слова о главном преимуществе интернета — о свободе общения и доступа к информации.

Это все напоминает проект управления воздухом. Попытку узаконить морской прибой или сертифицировать весенний ветер. При чем тут вообще государство, хочется спросить. Интернет был придуман вовсе не ради безопасности или знаний. Собственно, даже нельзя сказать, что интернет — в том виде, в котором он существует теперь, — «придуман» кем-то и для чего-то. Интернет уже давно «придумывает себя сам», и никакого плана у него нет. Об этом же писал и Хайек применительно к экономике: никакого «плана», цели у нее быть не может, потому что ее цели складываются из миллиардов желаний самих участников рынка.

Ровно по тем же принципам существуют и интернет, и экономика, и политика. Все это даже не средства, а зеркало ежесекундного саморазвития общества. Отражение глобальной коммуникации, отражение человеческого. Насильственная деполитизация означает игнорирование человека, непонимание сути современного мира. Человек в понимании российской власти является даже не средством, не винтиком, а деталью узора в пейзаже, написанном ею самой. И никакой роли, кроме пазла, человеку в этой системе не отведено. Но так не бывает — как не бывает «неполитических митингов». Это все равно что митинг без людей, жизнь без людей. Любой митинг — политический просто уже потому, что туда пришли люди. А не потому, что туда пришел Навальный.

Оригинал

Я впервые попал в Берлин в начале 90-х. Две Германии уже воссоединились, разделявшая два города бетонная стена была уже разрушена, хотя какие-то ее фрагменты еще сохранялись.

Я остановился в западной части города. В один из дней мой берлинский приятель повел меня погулять по городу. Я, естественно, попросил его сводить меня к тем местам, где совсем еще недавно город был разделен на две части.

Мы встретились около вокзала Zoo и оттуда через парк Тиргартен отправились на восток, в сторону Бранденбургских ворот. И я впервые в жизни увидел воочию здание Рейхстага, до этого хорошо мне знакомое по военным кинофильмам и тысячам фотографий и кинохроник военного, да и послевоенного времени.

Рейхстаг, казалось, выглядел точно так же, как он, очевидно, выглядел в мае 45-го года. На его вершине не было купола, снесенного когда-то артиллерией, а на стенах его были хорошо заметны многочисленные вмятины от снарядов. Он был или по крайней мере казался необитаемым. Он был печален и трагичен, как бывает печален и трагичен любой пустующий дом с мрачной историей.

Через несколько лет все изменилось. Лучшие архитекторы мира преобразили это мрачное сооружение, до той поры служившее одним из поучительных символов национальной катастрофы, в прекрасное, светящееся здание с прозрачным куполом, в символ свободы, демократии и устремленности в будущее без войн и самоистребительных идеологических эпидемий.

Я вспомнил об этом потому, что совсем недавно, через более чем семьдесят лет после окончания войны, каким-то неугомонным патриотически ориентированным болванам пришла в голову волшебная идея еще раз взять Рейхстаг. Даром что не настоящий, а игрушечный, сляпанный какими-то умельцами в «полях под Москвой».

Анонсировалось это дело примерно так:

Организаторы обещают уникальное зрелище: эффектные взрывы, устроенные лучшими пиротехниками киноконцерна «Мосфильм», поднимающиеся к небесам столбы пламени, грохот мощных орудий, рев танков и самолетов, впечатляющие трюки в исполнении профессиональных каскадеров.

В «эффектные взрывы», «столбы пламени» и «впечатляющие трюки» верится легко, особенно когда знаешь о не вполне платонической и к тому же вполне разделенной страсти разных персон, зарабатывающих на успешном бренде «патриотизм», к бюджетным средствам.

«Напомним, — напоминает нам пресс-релиз этого интересного начинания, — что копия Рейхстага в парке «Патриот», по задумке (Ох, как я люблю это слово. — Л.Р.) авторов проекта, возводится в том числе и для тренировок молодых бойцов организации «Юнармия». Министр обороны Сергей Шойгу отмечал: хотелось бы, чтобы «юные бойцы штурмовали не что попало, а этот объект»».

И правильно. Зачем же «что попало»? Мало ли что придет в голову штурмануть заскучавшим «юнармейцам». Рейхстаг — точнее, его муляж — оно, конечно, сподручнее. И не так хлопотно. И, главное, до ужаса патриотично.

Устойчивым и тем более главным символом Третьего рейха стал не столько сам Рейхстаг, сколько растиражированные сотнями фотоснимков флаг на его верхушке и его стены, покрытые разнообразными надписями, сделанными руками бойцов Красной армии.

Сам же Рейхстаг — по крайней мере в Германии — более известен как место, где пришедшими к власти гитлеровцами был разогнан последний перед наступлением нацистской ночи демократический парламент Германской республики.

Много и еще чем известен Рейхстаг.

Так что для военно-патриотических игр есть некоторый простор воображению. Чем, например, не зрелищна с точки зрения пиротехнического искусства была бы игра «Поджог Рейхстага»?

На эти невинные шалости не могли, увы, не обратить внимания в Германии. Пресс-секретарь правительства Германии Ульрике Деммер, например, заявила, что российские планы по созданию макета Рейхстага «удивляют и говорят сами за себя». Ну, может, кого-то и удивляют. И, кстати, хорошо, что удивляют. Не хватало еще, чтобы не удивляли. А насчет того, что «говорят сами за себя», — то это абсолютно точно.

А кто-то из немецких депутатов заметил, что в принципе не против того, чтобы макет воссоздавал планировку и обстановку Рейхстага времен Третьего рейха, «но штурмовать копию современного бундестага, мягко говоря, странно».

Да ничего странного…

Потому что со времен мальчишеских игр моего детства — где «война» была войной «наших» с «немцами» — в этой психологии не изменилось ровным счетом ничего. И для них война во все времена была войной «наших» с «немцами». Такой и остается.

И невозможно внушить этим олухам, этим картонным воякам, что послевоенный мир стал совсем другим. Другой стала Европа. Другой — Америка. И подавно другой — современная Германия.

И трудно понять обитателям современного мира, что рядом с ними существуют государства и общества с сильно замедленным историческим развитием. Трудно им понять, что есть на планете места, докуда все еще не дошло выстраданное современным миром представление о том, что давно прошедшая война была не войной «наших» с «немцами», а войной цивилизации с бесчеловечным варварством. А потому и даты ее окончания отмечаются под лозунгом «Never again».

И трудно понять современным людям, откуда берутся и что могут означать такие надписи на автомобилях, как «На Берлин» или «Можем повторить».

На какой Берлин, алё?! Берлин открыт! Туда не надо ехать на танке. Туда можно прилететь с помощью «Люфтганзы». И Рейхстаг, кстати, вовсе не обязательно штурмовать. Туда можно спокойно войти. Я, кстати, туда заходил. Без всяких, заметим, воинственных кличей.

«Можем повторить»? Что «повторить»? Повторить войну, начиная с июня 41-го года? Или чуть раньше, с пакта Молотова—Риббентропа? Повторить отступление до Москвы и миллионы военнопленных? Повторить отступление до Волги и страшные кровавые жертвы? Повторить бомбежки и сгоревшие деревни? Повторить похоронки, миллионы похоронок? Повторить чужое мужество и чужую жертвенность? Ох, вряд ли.

Что повторить? Я, пожалуй, знаю что.

Повторить всего лишь один из дней той кошмарной войны. То есть последний ее день. Тот день, когда, предварительно потренировавшись на фанерных рейхстагах, можно спокойно и вальяжно подойти к настоящему Рейхстагу и сделать селфи на фоне собственноручной надписи: «Дошли».

Дошли, да.

Оригинал

Ну вот, пришли-таки и за пятиэтажками. И, судя по всему, не только за ними. Так что молчание стало делом не только безнравственным, но и совсем непрактичным.

Пятиэтажки — это не только определенный тип городских построек. Пятиэтажки — это символы или приметы той самой пресловутой оттепели. Символы, ничуть не менее яркие и красноречивые, чем, например, недавно скончавшийся поэт Евтушенко или космическая мученица Лайка, памятником которой стали ее изображения на пачках одноименных сигарет.

Когда моей пожилой тетке дали в 62-м году однокомнатную квартиру в Черемушках, куда они с мужем переехали из страшноватой коммуналки у Никитских ворот, я помню, как они радовались, хотя и пришлось переехать из привычного центра на далекую в те годы окраину, где даже и метро еще не было. И как тут не радоваться: все свое и отдельное — кухня, совмещенная с уборной ванная, крошечный балкончик, куда можно без косых взглядов соседей пристроить лыжи и эмалированное ведро с квашеной капустой…

Именно тогда, в те годы, переселившись из коммуналок и бараков в эти убогие квартирки с низкими потолками и звукопроницаемыми стенами, горожане стали исподволь постигать невиданное до той поры чувство — чувство приватности.

И это новое чувство оказалось для многих столь пьянящим, что люди с легкостью мирились и с теснотой, и с убогой монотонностью окружавшего их пейзажа, и с бесконечно долгой дорогой на работу и обратно.

Не все, конечно. Моя знакомая, семью которой — уже в семидесятые — переселили с Гоголевского бульвара куда-то в Текстильщики, рассказывала, как на первых порах мучилась и страдала ее бабушка, прожившая на этом бульваре всю свою жизнь. Бабушка находила любой повод, чтобы навестить родные места. Зимой она ощущала властную потребность съездить в гастроном на Смоленской, где, как она уверяла, продавался сыр, который она любила, а больше нигде такого якобы не было. Весной она и вовсе говорила, что ей обязательно надо съездить и проверить, распустились ли уже листочки на старой липе, которая росла в их прежнем дворе, прямо под их окном.

Но те, кто были помоложе, конечно, радовались. Новая жизнь, новая мебель, новые картинки на стенах и шторы на окнах, новые знакомства, новая жизнь.

Но постепенно старились и молодые. И они уже ворчали на дурную звукоизоляцию, на облупившиеся стены, на барахлящие шпингалеты, на покрытые разными нехорошими словами стены давно не крашенных подъездов, на то, что подниматься пешком на пятый этаж стало почему-то гораздо труднее, чем раньше, хотя потолок как будто бы выше не стал.

Меньше всего мне хочется идеализировать эти, в общем-то, ублюдочные явления городской жизни.

Заступаться за эти дома совсем неуместно. Они, в сущности, те же бараки, хотя и бараки следующего поколения.

Беда в том, что дело вовсе не в них. Какой, казалось бы, нормальный человек не захочет переселиться из худшего жилья в лучшее?

Но люди, как в этом постоянно убеждаются разнообразные начальники, существа непоследовательные и неблагодарные.

«Плохие дома?» — спрашивают их. «Плохие», — отвечают они.

«Так что же вы сами? Сначала — это, а теперь — вон чего? Где логика-то?»

Очевидной логики и правда не наблюдается.

Логики нет. Есть жизненный и социальный опыт многих поколений. И этот опыт говорит, что самое последнее, о чем беспокоятся власти всех ветвей и уровней, это люди. И люди твердо знают, что всякие благоустройства если и затеваются, то затеваются они точно не для них. А чаще всего — и против.

Старшее поколение хорошо помнит анекдот про лектора из общества «Знание», говорившего: «Главный, товарищи, лозунг нашей партии, это «Все во имя человека. Все на благо человека»! И я, товарищи, могу похвастаться тем, что я лично видел этого человека».

«Хрущевская пятиэтажка» в дискурсе загребущих «реноваторов» — это совсем не то же самое, что хрущевская пятиэтажка в строгом смысле этого слова.

Когда страна быть прикажет «хрущевской пятиэтажкой», этой самой «пятиэтажкой» становится абсолютно любой дом, земля под которым по тем или иным причинам приглянулась «кому следует».

Что им надо, то и окажется «хрущевками» и «пятиэтажками». Это дело техники.

В годы правления мэра Лужкова знакомый архитектор указал мне на какое-то необычайно нелепое сооружение во дворе дома, где он жил. Оно было новеньким, с иголочки. Сооружение это — по обычаям того времени — было все в башенках и чуть ли не в бантиках. А росту в нем было этажей шесть.

«Ой, ужас-то какой!» — сказал я. «А знаешь, как этот ужас называется в генеральном плане? Я специально поинтересовался». — «Откуда ж мне знать?» — «Он называется, — медленно, чуть ли не по слогам ответил приятель, — «двухэтажный флигель восемнадцатого века»». — «Как это?» — «А вот так это!» — убедительно ответил приятель.

А вы говорите, «пятиэтажки»…

У этой реновационной истории множество аспектов, и все они страстно обсуждаются. И в прессе, и в соцсетях, и в семейных или дружеских разговорах.

И экономический, и политический, и моральный.

И правовой, конечно. Разные люди задаются проклятым вопросом: «А вообще право собственности существует в нашей стране?» При этом ясно понимая, что вопрос этот риторический и что более или менее все вокруг знают на него ответ.

А помимо всего перечисленного существует такая тонкая, не измеряемая ни в правовых, ни в политических, ни в экономических категориях материя, как, извините, человеческие чувства.

Существует едва заметный, но такой важный мир, как мир человеческих связей, привычек, воспоминаний.

Для моего поколения и поколения тех, кто старше, пятиэтажки — явление, в общем-то, новое, возникшее на нашей памяти и на наших глазах. Но ведь там выросло уже столько поколений…

Я вырос не в пятиэтажке. Я вырос в одноэтажном деревянном доме с печкой. Это было плохонькое и тесное жилище в подмосковной Тайнинке. Но это жилище снится мне все чаще и чаще. И снится мне, что я, такой как есть, в своем нынешнем возрасте и со своим житейским опытом, каким-то непонятным образом снова вселяюсь в свой тайнинский деревянный дом, где когда-то в двух маленьких комнатках жили пять человек. И мне снится, что я счастлив от того, что я наконец вернулся. Дом — это не то место, где живут, вернее сказать, «проживают». Дом — это то место, куда возвращаются.

Я, понятное дело, не ценил этот утробный рай. Он был нормой. Я завидовал всем, кто жил не так, как я, и не там, где я. Я мечтал жить в строительном вагончике, в землянке, в автобусе, на корабле, в дирижабле, в строительной бытовке, в каморке при заводской проходной, где жил мой одноклассник, или в полуподвальной дворницкой, где жил другой.

Теснота — это ничего, это не страшно. Детское воображение раздвигало скученное пространство до размеров, необходимых для безбрежных мечтаний. Мечтания же метались от дворца султана с голубыми фонтанами до трюма пиратской шхуны, от подземного дворца размером с целый город до пахнущей свежей стружкой каморки папы Карло.

Дом — живое существо. Недаром мифологическое сознание населяло его домовыми и прочими духами. И недаром Баба-яга жила в избушке на курьих ножках. И недаром ребенок рисует сначала маму с папой, а потом домик с трубой и дымом.

С возрастом детское ощущение дома выветривается, как и прочие детские ощущения. Но так же, как и прочие детские ощущения, утекает в подсознание.

Вообще-то сама идея дома как места гарантии покоя и безопасности плохо усваивается на наших просторах. Какой еще дом, какая крепость, когда тебя в любой момент могут выселить и переселить? Да и правильное ли слово «дом»? Да и способно ли оно обозначить все то, что напрямую связано с «покоем и волей»? Похоже на то, что в русском языке такого слова нет, что, в общем-то, и объяснимо.

В рукописи пушкинского шедевра «Пора, мой друг, пора» имеется план продолжения. Есть там и такое довольно загадочное место: «Юность не имеет нужды в at home, зрелый возраст ужасается своего уединения».

«Нужда в at home» — это не то же самое, что «жилищный вопрос». Пушкин на то и Пушкин, чтобы суметь сформулировать все то, что чувствуют, но не умеют высказать на своем собственном языке несчастные обитатели любых жилищ, даже если эти жилища — блочные пятиэтажки.

Оригинал

Новое лицо протеста! Первое свободное поколение! Крестовый поход детей! Как бы вы ни относились к протестным акциям 26 марта, вы наверняка уже в курсе, что на улицы вышло племя молодое и более-менее незнакомое: экспертный консенсус относительно того, что движущей силой акции стали люди старшего школьного возраста, сложился мгновенно.

Из этого знания уже сделаны разные выводы: что новое, лишенное страха поколение сейчас всем покажет; что оно постепенно сольется со сцены, как слились предыдущие; что его довела коллективная Мизулина с традиционными ценностями; что ему недодали тепла кураторы из АП, урезавшие бюджет прокремлевским молодежным движениям; да-да, наверняка возможность увидеть Медведева раз в год на Селигере сняла бы у тинейджеров все вопросы. Так или иначе, все сходятся на том, что ключ к этим протестам — их пониманию, развитию или преодолению — лежит в рюкзаке томского или брянского пятиклассника.

Эта позиция удобна для всех: с точки зрения власти это не массовое движение, а дурь, движуха ради движухи; не надо относиться к нему серьезно — достаточно изолировать зачинщиков, снизить возраст уголовной ответственности и передать дело в руки РОНО и детских комнат милиции. Можно еще запретить что-нибудь в интернете, говорят вот, синий кит распоясался. Для обслуживающего власть персонала это удобная возможность выбить бюджет на патриотическую Катю Клэп или комикс про «человека-Володина». Для либерального истеблишмента это надежда оседлать новую энергию, возглавить ее и направить: смотрите-ка, у движения нет программы и плана действий — а тут раз, и партия ПАРНАС. В общем, если появилось новое поколение, которое прислушивается к видеоблогерам и не боится ОМОНа, — с ним надо работать; задачи ясны, методы понятны, поехали.

Понятно, что акция 26 марта войдет в историю как «восстание школоты», это уже не исправить, хотя кажется, что пропаганды в этом тезисе больше, чем понимания. На фотографиях и видео с акций, особенно в городах России, тинейджеров не то чтобы подавляющее большинство — но образ томского пятиклассника, зачитывающего митингующим программу развития России, перебивает объективные данные. Потом, для начальства нет ничего лучше, чем привязать протестное движение к некоему узкому сегменту; точно так же окологосударственные медиа когда-то создали миф о Болотной как о причуде столичного креативного класса, который страшно далек от народа. А уж поколенческий конфликт — еще более понятная и даже дружелюбная матрица: на улицу вышли дети? Ничего, перебесятся, дурь-то пройдет.

И все это не приближает нас к ответу на вопрос, что это было такое.

Что больше всего поражает в этой акции — это ее стиль, мелкие различия, которые становятся заметны в сравнении с той же Болотной. Никакого пафоса — «Здесь собрались лучшие люди, которые преодолели страх и сохранили совесть»; нет-нет, это просто люди. Никакого самоподзавода — «Путина на нары», «Кремль нас боится»; это все риторика прошлого сезона. Никакого страха — в автозак заходят как в метро, ОМОН воспринимается как часть пейзажа. Даже по отношению к формальному поводу акции никакой истерики — не «Коррупционеров к стенке!», а «Коррупция крадет наше будущее». Ощущение спокойной силы.

Еще один традиционный риторический прием, который возникает в обсуждении митингов, — почему вы протестовали против того-то, а не против этого? Вот если бы люди вышли на улицу за свободу политзаключенных (отставку Путина, реформирование ФСБ, возвращение Крыма, скорейшее решение проблем ЖКХ) — тогда да, к ним стоило бы прислушаться, а это все несерьезно. Но давайте исходить из того, что есть: людей вывел на улицу Навальный, и поводом стал ролик про Димона. Как к нему ни относись, это грандиозный медийный успех — чуть меньше просмотров, чем у последнего видео группы «Грибы», чуть больше, чем у последнего «Ленинграда», где-то на уровне передач про Шурыгину; плюс вирусное распространение в «Одноклассниках», где точно сидит не школота. Ролик про Медведева затронул такие слои, до которых даже фамилия «Навальный» раньше не доходила; судя по моим личным разговорам с родными и знакомыми из разных городов, он не превращает людей в сторонников Навального (или даже противников действующего режима), но вызывает досаду и недоумение. Можно долго искать причины, почему из всех расследований так сработало именно видео про Медведева, но разгадка, скорее всего, проста: Медведев самый известный, он отвечает за экономику, он начисляет пенсии. Он, в конце концов, ничего на этот ролик не ответил. А в той медийной среде, где уже давно существуют все его зрители, это признак слабости. Слив засчитан.

Важно разобраться еще, почему этот ролик вызывает досаду и недоумение. Традиционная уже пропагандистская линия защиты против расследований Навального, которая включается почти на автомате, — это сообщить, что объект расследования не нарушает требований действующего законодательства, а возмущаться по поводу дворцов и частных самолетов могут только наследники Шарикова, которые хотят все отнять и поделить. Но, кажется, эта риторика тоже из другой эпохи — она как бы подразумевает, что люди завидуют дворцам и яхтам, хотят себе такие же. Это не так. Дворцы раздражают людей не потому, что они незаконные, и если вице-премьер возит корги на частном самолете, проблема не в том, что он не имеет на это права. Это просто некрасиво. Неприлично. Недостойно. XXI век на дворе, такое сейчас не носят.

Как правильно замечает Константин Гаазе, термин «коррупция» в этой протестной кампании стоит понимать в широком смысле: это не просто незаконное обогащение — это порча, разложение; претензии к правящему классу здесь находятся не в юридической плоскости, это проблема этики, стиля, образа жизни. То, что болевой точкой стал не Крым, не политзаключенные, не власть силовиков, даже не фигура президента, лишний раз доказывает, что это не конфликт между оппозицией и властью и уж тем более не противостояние отцов и детей. Это конфликт на ценностном уровне, это разъезжаются в разные стороны два мира — городской средний класс 2010-х и элиты, застрявшие в 90-х.

С точки зрения первых, все эти дворцы и яхты — просто не круто. Круто получить хорошее образование. Круто уметь пробежать марафон. Круто носить одежду, которая выглядит просто как одежда. Круто работать волонтером и вообще делать какое-то доброе дело не ради выгоды. Круто заниматься детьми. Круто — это Цукерберг, Джастин Трюдо, Дуров, в конце концов. Навальный близок своей аудитории скорее стилистически — он читает книжки, гуляет в парке с детьми, ходит по выходным в кино; риторика типа «Дорвется до власти — тоже наворует» против него не действует, при всей невнятице своей политической программы он свой (и невнятица в политическом смысле у него такая же, как у всех). А все эти частные самолеты с декоративными собачками и яхты с силиконовыми блондинками — это детский сад, каменный век. Неприлично.

Если и есть у молодежи какие-то приоритетные позиции в нынешнем конфликте — то лишь в том, что она эти стилевые различия лучше, на уровне инстинкта чувствует. И они ее больше злят.

Не очень понятно, что может этим людям сказать сегодня власть — ну, за вычетом традиционной риторики брянских учительниц: вам заплатили, вы не патриоты. Дело не в том, что пропаганда больше не работает — возможно, она уже сработала; следующее поколение не очень озабочено вопросом о принадлежности Крыма, выражает всяческий респект празднику 9 Мая и прочим традициям, но дальше-то что? Что можно сказать человеку, испытывающему некоторые сомнения, что ему в обозримой перспективе удастся заработать на жилье, выучить и вылечить детей, вообще обеспечить пристойный уровень жизни, при котором можно себя уважать? Что НАТО сжимает пальцы на горле, геи подрывают устои, нас хотят вернуть в 90-е, поэтому идите на концерт в честь годовщины Крыма, там певец Трофим споет вам, как предки отбивались от западной нечисти? Спасибо, но это дешевая разводка; вашему домику для уточки НАТО не мешает.

Писатель Алексей Цветков-младший недавно предложил хлесткую формулировку, объясняющую текущие процессы: «Люди, контролирующие финансовые потоки, управляют людьми в поисках идентичности». Судя по тому, что смотрит, что слушает, что обсуждает в интернете новый средний класс, даже эта формулировка немного устарела. С идентичностью все более-менее разобрались — музыкальные видео, модные съемки, популярные сериалы, фильм «Горько» и фильм «Притяжение» рисуют похожую картину: да, мы живем в довольно жесткой стране, она в чем-то сильная и во многом неустроенная, в ней есть гопники и панельные многоэтажки, из нее невозможно сделать небесный Стокгольм и даже метафизическую Канаду, но нам в ней жить.

Все громкие дискуссии последних лет в соцсетях — как раз про определение, так сказать, норм совместного общежития: это споры о том, что нельзя говорить и как нельзя поступать по отношению к женщинам, ученикам, инвалидам, людям другого социального статуса и имущественного уровня, тем, кто приехал погулять по центру из спального района. Люди, определившиеся со своей идентичностью, пытаются нащупать правила совместной жизни — и постепенно, как могут, начинают подавать сигналы людям, контролирующим финансовые потоки: мы будем жить в своей стране, по таким-то правилам и на таких-то основаниях. Только давайте и вы будете в ней жить.

Оригинал

Чего в этот раз совершенно нет в ленте, так это людей, которые демонстративно пять раз за день постят котиков, не будучи до сих пор замечены в большом пристрастии к подобному сетевому поведению. Или пускаются в рассуждения вроде «и почему это мне так наплевать на то событие, от которого сейчас ликуют или, наоборот, психуют все мои друзья и знакомые? Ломают копья, портят, странные, отношения между собой, нервничают, а мне вот, прекрасному, так по-о-о-офиг… И солнышко такое красивое».

Таких записей было много в самые мрачные или, наоборот, волнующие моменты новейшей истории: во время киевского Майдана, протестов 2011–2012 года, «Болотного дела», еще больше — во время совсем уж грозных событий: аннексии Крыма, при начале войны на Донбассе. Но и в более мелкие «поворотные» моменты, когда случались события, очевидным образом волнующие многих.

Сейчас — как отрезало. Читаю сети — люди осмысляют произошедшее, участники описывают свои впечатления и показывают фотографии; сочувствующие отправляют деньги на адвокатов для арестованных участников манифестаций, делятся телефонами, по которым осуществляется сбор информации (здесь тоже можно не только оставить данные, но и помочь проекту); несочувствующие матерят провокатора Навального и взывают к властям, чтобы демонстрировали больше жестокости, да и бабла отвалили на работу со «школотой». Аналитики анализируют, активисты пытаются сформировать позицию. Кто-то чистит ленту от ольгинских троллей, кто-то вступает с ними в бесплодные перебранки. Кто-то умолк, не зная, что сказать.

Те, кому действительно безразлично, занятые своим, так и пишут о своем, как в любой другой день, не меньше, но и не больше. А вот этот пассивно-агрессивный эскапизм, вот это инфантильное желание развидеть происходящее самому, да и другим так вежливо намекнуть, что переживать изменения, беспокоиться о пострадавших и о своем будущем хорошо бы как-нибудь так, непублично, где-нибудь там, за пределами поля зрения солнышка, — такой эскапизм в эти дни почему-то вдруг взял и вышел из моды.

Дело не в Навальном, не в коррупции и даже не в самих митингах. Дело в том, что за это время мы плавно и незаметно перешли черту, после которой не замечать, что текущее состояние государства повседневно и неотменно угрожает тебе лично, твоим близким и твоему конкретному маленькому делу, в чем бы оно ни состояло — работе, хобби, призванию, не говоря уже о бизнесе: перекрывает кислород, довлеет, перегружает требованиями и отбирает возможности, ставит под угрозу эмоционально ценное, жизненно важное, а то и просто физическое выживание (недофинансированная и отчаянно перерегулированная медицина, к примеру, неспособная в результате помочь ни бесплатно, ни за деньги), — больше не представляется возможным для аудитории не только «Фейсбука», но и «ВКонтакте». Для взрослых и опытных, которым так хотелось бы отвернуться. Для молодых и аполитичных, которым вникать влом. Для искренне поддерживающих «крымнаш» и для поставивших крест на «этой стране» после аннексии. Все, количество перешло в качество.

Все заметили, что на митинги пришла молодежь. Многие участники говорят, что на самом деле школьников и младших студентов среди участников митингов было изрядно, но не намного больше, чем во время протестов 2011–2012 года. Скорее всего, так и есть. Вот только подход полиции изменился. В 2011-м я сама оказалась свидетельницей ситуации, когда из-за организационных проблем «взрослая» аудитория собралась в Петербурге на одной площади, куда в последний момент был перенесен согласованный с властями митинг, а почти одна молодежь, узнавшая о протесте из соцсетей и не мониторившая, надо полагать, капризы городского правительства в реальном времени до последней минуты, сосредоточилась на другой площадке, куда изначально призывали организаторы.

Полиция без большого профессионализма (не озаботившись даже перекрывать на несколько минут улицы на маршруте для прохода колонны), но и без хамства направила собравшихся по правильному адресу: устроить побоище школьникам и студентам никому в голову не пришло. Даже во время «винтилова» на Болотной среди пострадавших несовершеннолетние были незаметны. Сейчас в репортаже из каждого автозака: на десять задержанных — три школьника. «Космонавты» в черных шлемах устроили побоище ровно там, где преобладала молодежь и подростки, и ровно тогда, когда старшие в большинстве разошлись.

Эта ориентация на слабых, желание по возможности отыгрываться на тех, кто в минимальной степени сможет сопротивляться, не вчера стало излюбленной тактикой силовиков во всем: от бытовых уголовных дел до негласной практики не останавливать дорогие машины, нарушающие ПДД. Но именно сейчас мы дошли до точки, когда этому — естественному в своем роде, если не ставить ему предел — желанию не противостоит ничто: ни страх перед общественным мнением, ни необходимость подчиняться формальным правилам, ни потребность «сделать» красивую картинку для СМИ — зачем? Можно ведь просто не показать.

Специалисты пишут: младшее поколение мобилизуется весь последний год. Количество «государства» в жизни ребенка росло с 90-х годов неуклонно, и нынешний молодой человек наедается взаимодействием с ним, похоже, намного раньше, чем получает паспорт. Кто учился еще в советской школе, смотрел советское ТВ и получал прививки невзирая на температуру, потому что медосмотр назначен именно на сегодня и нечего тут, ишь, нежный какой, — те знают, о чем я говорю. А инструментов политизации стало намного больше; недоволен — вышел в Сеть, нашел единомышленников и вперед.

Можно развидеть, что твоему школьнику невыносимо душно в школе, отставшей от жизни на много десятков лет, зарегулированной, вместе со всем прочим, до состояния мумифицированного скелета, занятой натаскиванием на ЕГЭ, отравленной казенными «консервативными ценностями», которые в школьной действительности оборачиваются индульгенцией взрослым на нарушение личных границ всех детей, прессовку для всех и травлю особенно неудобных.

Можно пережить, что он от общего недовольства жизнью и в понимании отсутствия перспектив — только ленивый не написал о замерших социальных лифтах — напишет в Сети какую-то радикальную мантру и выйдет протестовать. Но только не в том случае, когда его там ждет полностью освобожденный от ограничений гуманности и закона ОМОН, для которого именно он — самая желанная добыча. Не в том случае, если за этим, скажем, может последовать даже не административная санкция, а составление протокола с прицелом на лишение родительских прав «неуглядевших» родителей и помещение в учреждение. В этом случае уже приходится смотреть на происходящее широко открытыми глазами.

Но это верно и для всех остальных людей, для всех остальных сфер жизни. Терпишь растущий вал бумажной работы, бессмысленных ограничений и требований, работая, скажем, врачом, — и вдруг обнаруживаешь, что объем фальсификаций документов, с одной стороны, и нарушений врачебной этики — с другой, необходимый для того, чтобы просто продолжать повседневную работу, стал настолько велик, что проблема уже не в том, что стыдно смотреть в зеркало, а в том, что страшно прихода прокурора — по жалобе возмущенного пациента или просто так, с проверкой.

Понимаешь, что взял на себя рисков уголовного преследования столько же, сколько банкир или крупный чиновник, — за сами понимаете какую зарплату и перспективы. А государство знай закручивает гайки: регулятивные — с одной стороны, чтобы не дохну́ть, а уголовные — с другой, чтобы было страшно. Журналист, учитель в той же несчастной школе, сотрудник бизнеса, между прочим, и государственный чиновник — все в том же положении, в тех же вилах, между неуправляемо растущими объемами ограничений и требований и растущими рисками влететь под санкции.

Не стоит переоценивать потенциал активного протеста по состоянию на сейчас: на улицы вышли тысячи — это много, если иметь в виду политический застой предыдущих лет, но недостаточно, чтобы говорить даже о крупном политическом движении. Но вот открывать глаза и смотреть на реальность, не отворачиваясь, похоже, за это время снова начали очень многие.

Оригинал

Все без исключения фиксируют в качестве главного открытия прошедших протестов возраст их участников: половина — неофиты, люди школьного и младшего студенческого возраста. Новое магическое слово: «молодежь». Уже на этой неделе появится примерно сто статей с этим словом в заголовке, и к концу недели оно приобретет магическую силу — того, что «объясняет все».

На самом деле слово «молодежь» не объясняет ничего.

«Новые юные» — идеальная формула для построения аналитических спекуляций; возраст юношества (17 лет) и возраст нынешней вертикали (18) почти сравнялись; магия цифр завораживает и порождает очередные надежды на «непоротое поколение-2». Но мы помним, чем закончились надежды предыдущие, и сама по себе «непоротость» не существует в чистом виде, как мы теперь узнали: даже самых свободных все время продолжают «пороть» — по ходу взросления — телевизор, школа, родители, дедушки и бабушки.

«Вот оно, наконец-то выросло» — об этом опять говорят как о чуде (как и пять лет назад), хотя какое тут чудо: вот выросло еще одно поколение. Причем у этого поколения (2000-х годов рождения) вовсе не такие хорошие стартовые данные, как, например, у предыдущего, которое родилось в 1990-е; то было идеальное по степени «плюрализма» время, когда их социальному взрослению «никто не мешал». Тем не менее «поколение хипстеров» вовсе не стало двигателем перемен, хотя и оставило по себе добрую память. Но мы видели, как легко многие из них впоследствии нашли «новые компромиссы».

«Они никого не видели, кроме Путина, но бунтуют» — освежающий парадокс, тоже удобная тема для спекуляций, казалось бы, опровергающая даже главное открытие «Левада-центра», сделанное еще в 1994 году: что молодежь в России «немолодежна», то есть у нее нет каких-то собственных, оригинальных поколенческих желаний, отличных от желаний, например, их родителей, — чем они совершенно не похожи на европейских сверстников. Это действительно интересный феномен, просмотренный социологией: вероятно, даже внутри пассивной системы возникают по какой-то причине активные молекулы. Но, возможно, причина бунта как раз крайне проста, физиологична — банальный бунт против отцов: если отцы за колхозы — я буду против; за этим бунтом, к счастью для Кремля, нет никаких принципов и убеждений — тут только желание именно что «подудеть», праздник неповиновения.

Пишут, что выросло поколение «без телевизора» и вообще без конвенциональных СМИ (их единственной газетой стала соцсеть), но это само по себе тоже ничего не значит: включенный в комнате у «родаков» телевизор с Л.И. Брежневым в 1970-е точно так же вызывал у молодежи не бунт, а внутреннее отключение, игнорирование, невпускание его в себя. Но эта внутренняя отключка амбивалентна: она приучает не воспринимать всерьез вообще что бы то ни было, и ни о каких убеждениях тут тоже говорить не приходится.

«Они видят, что у них нет никаких перспектив» — да ладно. Когда тебе 17–20 лет, «перспективой» является собственно сама жизнь, тем более что сегодня она все-таки предполагает больше вариантов, чем в 1970-е. Это тягостное чувство «отсутствия перспектив» придумывают взрослые, в молодости никакой такой «тупик» еще не страшен и не ощущается — просто в силу пока что неполного знания о мире.

Не это, и даже не сама по себе тема коррупции стала главным триггером протестов, не это способствовало зарождению у юных, что называется, совершеннолетних политических инстинктов в духе Франции 1968 года.

Причиной стало нечто другое, более фундаментальное и даже иррациональное (политика — это чувство).

…Протестам предшествовало появление в Сети двух роликов, которые не только вызывали смех и глумление, но и фиксировали, что называется, общее настроение. Первый — беседа школьных учительниц с политически активными учащимися в Брянске. Поначалу это даже напоминает диалог, но в нем соединяются как бы две стилистики: «демократизм менеджера по продажам» («Вы можете, конечно, не соглашаться; это, конечно, ваше дело; я не настаиваю, я просто советую»), который очень быстро скатывается в тоталитарное речение от лица «абсолютной правоты», от лица как бы заведомо разделяемой всеми позиции «патриота» — приобретение свежайшее, результат той самой пропаганды. Но этот номер вдруг не проходит, начинается сбой — потому что учителя не могут ответить на элементарные вопросы школьников, уходят от ответов и вовсе не хотят отвечать. Когда они чувствуют это поражение, то хватаются за железный аргумент «да вы жизни не знаете» — и за «патриотизм», который мгновенно опознается учениками как казенное слово, «не для этого разговора», якобы доверительного, и звучит тут как удар «арматурой» на круглом столе. Но главное — это разговор учителей с позиции «старших», и отнюдь не товарищей; это позиция старшего по кубрику — хотя любому психологу ясно, что в такой ситуации «доверительного разговора» важнее всего встать вровень с оппонентом, даже в чем-то согласиться, уступить ему, если хочешь его переубедить. По сути, пространства для диалога нет — на другом конце этого речения предполагается в лучшем случае полусобеседник, которого в любой момент можно «осадить», «срезать», как в рассказе Шукшина. «Сейчас начинается уже полемика, она никому не нужна», — говорит учительница. Для беседы попросту нет, не хватает слов.

Ну, и второй ролик: Московская консерватория, уже студенческая среда, уже преподаватель, который предлагает студенту перечесть до середины список «пятой колонны». В этой лекции самое главное — даже не сам по себе список, почерпнутый не из методичек, а скорее всего по своей инициативе, с каких-то махровых сайтов — их там как раз гуляет несколько таких. Самое интересное — это реплики в конце, когда преподаватель очень быстро, помимо воли, теряя контроль над собой, переходит на низший полемический уровень, употребляя выражения «сядь, я тебе сказала», «закрой свой рот», «так ведет себя только дебил», «пошел вон отсюда» и пр.

Это подлинная жемчужина разоблачения, в пять минут тут обнажается, что называется, структура сознания: мы узнаем этот язык молоха, полного подавления личности, аннулирования другого, отрицание права оппонента на существование — вплоть до тыканья, с помощью которого он символически выводится за пределы легитимности. «Ты никто» — вот единственное сообщение этого языка; как видим, это вполне универсальное, знакомое всем нам сообщение в рамках дворовой этики.

Оба этих ролика — о языке, который и является тут главным героем. Как видим, какие-то внешние языковые обертки поначалу дают нам понять, что и школьные учителя, и университетский преподаватель знакомы в принципе с другим регистром общения. Но они сознательно отказываются от пространства свободы, необходимого для диалога, — не потому что не умеют, а потому что сама культурная ситуация наших дней отучила их говорить на равных, слушать другого. Общая культура диктует им этот «отказ слышать» в качестве нормы. Так теперь — опять — принято. Как им кажется.

Они отучены всей системой «новой культуры общения», в первую очередь телевизионной, которая в течение последних трех лет внушает в качестве нормы именно язык сапога, «заткнись и слушай». Эта культура сформирована всеми этими «шоу», которые являются не диалогом, несмотря на беспрерывный ор, а одной сплошной голой репрессией, отменой собеседника, аннулированием, исключением из мира. Это и язык нынешнего МИДа, и Минобороны, и вот этих телеведущих. Этот язык насилия всего за три года сложился в такую новую норму и передался по капиллярам вниз, тем самым учителям — и они не чувствуют, что совершают чудовищную ошибку, говоря от лица этой «нормы», и искренне удивлены, что ученики не понимают их.

Здесь возникает фундаментальный диссонанс, сигнал об отчуждении, который считывается юными мгновенно. Возникает конфликт двух языков, двух культур: насилия и диалога. Самое интересное — как они-то, ученики, сами сохранились в этой «культуре диалога»? Почему новая норма их не поймала? Ведь норма повсюду — это язык телевизора, власти, улицы, школы, да и родителей. Как они улизнули, как избежали языка насилия? Не потому ли, что их учителем была социальная сеть, которая, как все мы знаем, гениально и приучает нас к культуре диалога — потому что иначе разговор бы там не состоялся. И этот навык оказался живучее, его не смог отменить даже доминирующий дискурс. Не потому что интернет, не потому что Сеть — а потому что там язык другой. Потому что сама система общения в Сети подразумевает умение выстраивать диалог. Не Сеть оказалась сильнее телевизора, а сама природа Сети — плюралистическая — оказалась сильнее природы телевизора.

Навальному 40 лет, он годится «новым юным» в отцы, но возраст тут вовсе не имеет значения. Дело даже не в расследованиях и не в коррупции, как это ни цинично. Дело в языке диалога, на котором говорит и пишет сам Навальный — а точнее, «коллективный Навальный»; это язык, на котором и сами «юные» привыкли общаться между собой. «Язык Навального» не боится собеседника, не боится вопросов (он сам часто строит свои тексты в виде вопросов и ответов), не боится иронии и самоиронии и попросту не боится разговаривать. Вот Навальный общается с НОДом, пытается даже тут построить диалог. Его язык всеми силами сигнализирует: я — только половина разговора. Вторая половина — это ты. Эту диалогичность почти невозможно подделать, потому что за этим стоит целое мировоззрение. Тут не играет роли ни уровень образования, ни кругозор, ни владение языком — тут играет роль только «готовность ждать другого», как писал философ Поль Рикёр. Для этого самому нужно быть «готовым к миру», ощущать себя его частью, чувствовать радость от того, что он есть, — примерно такую, какую испытывал герой «Анны Карениной» Левин, когда ему «улыбались даже голуби». Для этого попросту нужно любить мир.

Говорят, что Навальный — плохой полемист. В общем, да, он действительно не мастер дискуссий, но это мы говорим все же о технике. А в основе своей «язык Навального» именно диалогичен, такова его структура, она предполагает собеседника на другом конце, предполагает диалог, предлагает беседовать. Это огромная редкость для политика в России, даже демократических взглядов — и именно эта диалогическая основа его дискурса и стала решающей.

Школьники и студенты «понимают» его не потому, что он «говорит на их языке» (это невозможно), а потому, что в основе этого языка — приглашение к диалогу, чего не может предложить ни одна из официальных говорящих машин, выражаясь языком Делеза. Ввиду того что диалог является в России огромным дефицитом, это такое чудо, такая ценность, что перевешивает любые рациональные доводы и стирает возрастные границы.

…26 марта звонок прозвенел для того самого учителя, который отказался, не умел, не хотел, разучился разговаривать со «школотой». Их выход и был ему ответом.


Оригинал
Автор: Максим Трудолюбов

Политика, с помощью государственных СМИ представленная обществу как борьба с внешними врагами, в основном фантомными, создает шумовой фон, за которым плохо видна другая борьба — внутренняя.

Это борьба государства с самим собой, с тем, что многое в стране зависит от очень небольшого круга людей и решается персонально и вручную; что качество подготовки управленцев низкое; что частные и общественные роли, частные и общественные карманы смешиваются; что нормой являются разного рода особые условия для особых людей и случаев.

У государства, переросшего эти проблемы, должны быть примерно такие свойства: деперсонализованный, основанный на законах процесс управления; прозрачный и фиксируемый письменно процесс принятия решений; четкое разграничение между частными и общественными ролями, частными и общественными карманами; профессиональное чиновничество, получающее работу и продвигающееся по службе в соответствии с компетентностью и заслугами (меритократия); регламентированный законом процесс обжалования решений власти.

То, что российское государство не вполне соответствует этим азам государства нового времени, понимает не только Алексей Навальный и не только критически настроенная часть российского общества. Особенность нашего исторического положения в том, что понимают это все. Российское общество модернизировано в гораздо большей степени, чем российское государство. Поэтому мы — в большинстве — хорошо видим недостатки государственной системы, и это создает постоянно тлеющий общественный конфликт.

Урбанизация (силой) и отмирание (отбивание силой) традиционных ценностей в течение советского ХХ века приблизили российское общество в ценностном отношении к западным. А государство советский период истории отбросил назад. Советская власть смела все достигнутые за предшествующие сто лет завоевания в части регламентации управления, развития права и воспитания бюрократической элиты.

В России, таким образом, при высоком уровне модернизированности общества сильно затянулось вызревание модерного государства. Конфликт между обществом и государством будет тлеть, вспыхивая и затухая, пока эта пропасть существует.

Из смысла предпринимаемых Кремлем внутриполитических действий видно, что в Кремле это понимают. Один из путей, по которым российские лидеры идут, пытаясь решать проблему, — это попытки демодернизировать общество. С помощью медиа и системы образования на головы граждан обрушиваются домодерные, даже донаучные ценности, что вроде бы должно приблизить уровень развития общества к уровню развития государства. Кто знает, может быть, мы с государством и встретимся в XVII веке. Но власти сами, кажется, не верят, что могут развернуть социальные процессы вспять. Поэтому предпринимаются действия и во встречном направлении — в направлении создания в России современного государства. Это можно было бы назвать ползучей институционализацией, если бы не звучало так ужасно.

От персон — к функциям

Одно из направлений борьбы с эксцессами персонализма — отправка на пенсию разного рода тяжеловесов и харизматиков. Конечно, о настоящем упорядочении процесса ротации высших управленческих кадров речи пока нет. Кремль выезжает скорее за счет естественной смены поколений, падающей экономики и даже санкций. Те, кто настроился в свое время на бесконечный рост российского пирога и не смог перестроиться на его уменьшение, утратили былое могущество. Владимир Якунин, подвизавшийся на ниве традиционных ценностей, но не перестававший просить денег, потерял роль образцового слуги государева.

Кремлю удалось избавиться, помимо Якунина, и от нескольких других сослуживцев и друзей президента. Сергей Иванов, пять лет проработав главной администрации президента, в прошлом году превратился в спецпредставителя по экологии. Тогда же сошли со сцены бывший глава ФСО Евгений Муров, бывший глава ФСКН Виктор Иванов, руководитель Федеральной миграционной службы Константин Ромодановский, бывший руководитель Федеральной таможенной службы Андрей Бельянинов.

Превращение губернаторов в управляемых функционеров началось еще отменой выборов, отъемом у регионов бюджетной самостоятельности и упразднением верхней палаты парламента как палаты губернаторов. При Дмитрии Медведеве-президенте были выведены из игры губернаторы-харизматики Эдуард Россель, Юрий Лужков, Минтимер Шаймиев и другие. У борьбы с самостоятельными губернаторами и сегодня те же принципы, меняются только детали. В позапрошлом и прошлом году замены игроков были конфликтные — с уголовными делами. Среди новоназначенных функционеров оказалось три бывших сотрудника службы охраны президента — Алексей Дюмин, Дмитрий Миронов и Евгений Зиничев, — что могло означать, что верные исполнители, которые всех устраивают, остались только в ФСО. Но на место Зиничева с тех пор был уже назначен молодой и положительный Антон Алиханов, а в этом году замены все — пока — мирные и не из охраны президента.

Случившаяся недавно замена сразу пятерых глав регионов была примечательна своей «пакетностью», но ее принципы снова те же: подотчетность руководителя центру и управляемость региона. Стоит обратить внимание поэтому не на принципы, а на растущую упорядоченность отбора, которую, вероятно, и хотело продемонстрировать обновленное управление внутренней политики Кремля во главе с Сергеем Кириенко. Обществу показали, что теперь у Кремля есть не только разные рейтинги губернаторов, с которыми всегда может свериться главный российский выборщик, но и экзамены. Кандидаты, прежде чем предстать перед выборщиком, проходят некие тесты, позаимствованные из «бизнес-моделей подбора кадров». Это ведь шаг к системе квалификационных экзаменов на государственные должности и к упорядоченной ротации кадров, то есть к отбору по заслугам, то есть к меритократии.

От власти — к сервису

Еще одно направление институционализации — приучение чиновников к мысли, что это они предоставляют гражданам услуги, а не граждане им. Делается это и через введение новых кадров, и через формализацию работы. Само по себе это направление, как и деперсонификация управления, не новость. Ограничение чиновничьего усмотрения, формализация процедур, введение четких критериев оценки работы госслужащих лежали в основе всех попыток административной реформы в России.

Ограничение того, что Макс Вебер называл «инстинктом власти» вообще есть одна из основ формирования современной бюрократии. В созданных в течение минувшего года по всей стране «службах одного окна» — многофункциональных центрах — очевиден подход к государственным функциям как к услугам. Сотрудники этих центров не имеют инстинкта власти, то есть не склонны к коррупции, потому что не имеют никакой власти. Они — посредники между гражданами и ведомствами, имеющими власть выдавать паспорта, справки и разрешения. В центрах работают люди, прошедшие несложные курсы. Они не всемогущи, но расторопны и доброжелательны ровно в тех рамках, в какие поставлены, и это работает. (Есть ли в этих центрах что-то, что нельзя было бы заменить хорошим компьютерным интерфейсом? Пожалуй, нет, но это другая тема.)

Похожим образом в больших банках, в больших госструктурах, в пользовании некоторыми городскими услугами российский человек иногда начинает чувствовать себя клиентом, а не подданным. В развитии этой стороны модернизации особая роль отведена Москве, где отношение к жителям как к клиентам вполне ощутимо. Эти клиентские услуги — от коммунальных до парковочных — неоправданно до́роги, потому что политического влияния население не имеет, но они воспринимаются как услуги, что существенно для будущего.

Внутреннее противоречие

Так выглядит сегодняшний этап модернизации российского государства. Успехи обязательно нужно отметить, потому что, во-первых, они есть, а во-вторых, действующие правила игры — это именно то, что останется, когда на смену нынешним политикам придут другие. Трудности со сменой людей, находящихся у власти, как правило, преувеличиваются, а вот трудности, связанные с изменением правил игры, недооцениваются и стоят любому государству дорого.

Беда нынешней модернизации — в ее внутреннем противоречии, связанном с противоестественным направлением ответственности. Чиновники отчитываются перед вышестоящими чиновниками, а не перед людьми, ради которых работают. Представленные как модернизационные (и действительно ими отчасти являющиеся), недавние смены губернаторов — с рейтингами и тестами — цементируют роль губернаторов как чиновников, а не политиков, то есть закрепляют отсутствие реальной обратной связи с обществом.

Кремль во главе с Владимиром Путиным строит унитарное авторитарное государство как минимум с 2004 года — года отмены региональных выборов. Кадровые резервы, рейтинги и тесты — это до смешного мало для системы, стремящейся к работающему авторитаризму. Вытеснение оппозиции в несистемные области, как выяснилось, не ускорило формирование современного государства. В отсутствие давления снизу Кремль организует войны, тратит деньги на праздники и спортивные мероприятия.

То, что получается пока, выглядит как парадоксальное сочетание домодерного государства, в котором население — это подданные, с элементами «нового госуправления» (New Public Management), в котором население — это клиенты. Государство нового времени, о котором речь шла в начале, — это такое, в котором население состоит из граждан. Поскольку формирование современного государства в России еще далеко от завершения, дружелюбные и современные по форме государственные услуги часто оказываются чрезмерно дорогими. У российского человека либо ничего нет, либо он оказывается окружен навязанными услугами. Россияне из подданных превращаются в клиентов, минуя стадию граждан.

Оригинал

Вот я в эти недели выступаю в разных аудиториях здесь, в Америке. Люди бывают разные. То говорю перед студентами провинциального университета, то перед пожилыми соотечественниками, привыкшими собираться в городской библиотеке чаще на концерты гастролирующих ветеранов «Аншлага», то перед почтенными леди и джентльменами старейшего клуба мормонской Юты, то перед коллегами из знаменитого политологического тинк-тэнка ровно на полпути между Капитолием и Белым домом.

И о чем ни говорю, все сбиваюсь на один и тот же сюжет. Каждый раз рано или поздно съезжаю на мотив «имитационной демократии» в России.

Тут, в Штатах, в последние месяцы слово «фейк» стало очень, очень широко употребительным. Но обозначают им часто события, явления и суждения, вовсе такого наименования не заслуживающие. Это мне, например, хорошо видно: кому еще судить об имитациях, суррогатах, чучелах и фейках как основе государственного устройства целой страны, если не приезжему из России?

Это чем-то похоже на комическую ситуацию минувшего сентября, когда участники здешних президентских гонок заговорили про предстоящие «фальсификации и злоупотребления на выборах». А тут Гарри Каспаров написал и опубликовал в The New York Times очень хорошую (правда очень хорошую) статью о том, какие они, фальсификации и злоупотребления на выборах, в самом деле бывают. Просто перечислил кое-что из недавнего российского репертуара. С живописными «кейсами», как тут любят. Многие были сильно впечатлены.

Так что если кто интересуется фейками — спросите у нас, как они выглядят вблизи. Спелый, румяный, налитой соком фейк в вашем политическом климате как следует-то и не вызревает. То ли дело у нас, в прохладной Московии.

Вот и сижу, перечисляю.

Напоминаю, что официальное название российского государства по-прежнему звучит как «Российская Федерация». А по правде говоря, федеративного в нем… ну, вы понимаете.

Рассказываю, как выглядят голосования, организуемые в России ежегодно, — то на президентском, то на думском, то на губернаторском, то на каком-нибудь регионально-муниципальном уровне, — и пытаюсь втолковать, чем голосования, собственно, отличаются от выборов и почему выборами в действительности не являются. Втолковывается, впрочем, легко, с двух-трех ярких примеров.

Про российский суд, конечно, тоже очень убедительно выходит — если нужно показать, как выглядит имитация властного института и его независимости от других властей. Говорить в Соединенных Штатах про независимость суда — это просто какой-то праздник оратора. Нет ничего проще и ближе аудитории. Вот именно сейчас особенно. Слушатели каждое слово воспринимают фактически как личный комплимент.

Ну и имитация независимости и «неподконтрольности государству» прессы тоже очень удобно демонстрируется на российских образцах. Иногда только приходится немного притормозить, объясняя, кто такие Ковальчуки, Усманов, Мамут, при чем здесь «Газпром». Но в целом схема «взятия на передержку» какой-нибудь медиагруппы, газеты или телеканала — такой простой вариант политического фейка, что не приходится особенно мудрить, и так всё на поверхности. Полируешь разве что потом примером с «Дождем» и внезапной утратой к нему «коммерческого интереса» со стороны одновременно десятков разных кабельных и спутниковых провайдеров. Или, в крайнем случае, еще смешной историей со специально назначенной новой директрисой «Эха Москвы», технично и эффективно превратившей радиостанцию, до того двадцать три года подряд успешно сводившую концы с концами и вполне стоявшую на ногах, в безнадежно убыточную всего за один год менеджерских усилий. Тут уж и последний двоечник с задней парты благополучно въезжает, о чем это.

Ну да, в общем, все всё поняли: российская политическая система — механизм, весь состоящий из хорошо притертых друг к другу колесиков лжи. Тщательно, щедро смазанных при этом тремя полезными для гладкого вранья этико-социальными субстанциями: трусостью, жадностью и холуйством.

Все согласны? А о чем тут спорить?

Потом начинаются вопросы, и дело становится сложнее. Особенно когда просят объяснить происхождение этого важного цивилизационного наследия.

Дескать, вас всех там кто этому учил? Когда? При каких обстоятельствах? Вы все там, в России, как в себе вырабатывали этот навык? 

Вас чем воспитывали?

Это надо уже гораздо дольше объяснять. Надо им тут уже какие-то даты, имена, обстоятельства. Надо привязывать новое для них — к известному, хрестоматийному. Надо им растолковывать, что есть в мировой истории некоторый массив сведений, который так для них для всех и остался «по ту сторону». Ну, где-то на дальнем конце смутно припоминаемого ими Варшавского договора. За мутным занавесом.

«Кажется, — спрашивают, — у вас была какая-то катастрофа? А?»

В смысле, холокост? А, нет. Не холокост, но примерно в это время? Внутри страны? Без всякой оккупации? Вери интрестинг…

Тогда я говорю: нет, погодите. Минутку терпения. Я вам сейчас покажу один документ. Это самый главный документ в истории моей Родины. В нем все, что мы обсуждаем, и сошлось к одной точке. От него, как от печки, надо танцевать во всех объяснениях.

Причем это типовой документ. Но у меня есть два образца. Они самостоятельны, но фактически связаны между собой.

Смотрите, я вам покажу. Сюда, пожалуйста. Обратите внимание.

Документ называется «Форма №2»: желтая картонка, лицо и оборот, аккуратная коричневатая надпечатка. И вписано в нужные места выверенным, оттренированным писарским почерком. Видите?

Вот.

Это один документ. Лицо.

2685184

И оборот.

2685186

А теперь второй такой же. Лицо.

2685188

И оборот.

2685190

Почитайте внимательно. Медленно почитайте строчку за строчкой. Там же совсем немного. Просто линейки широко расставлены, а слов, в сущности, мало. Они практически одинаковые, но обязательно надо прочесть оба. Иначе многое остается непонятным.

И это очень важные исторические бумаги, я повторяю. Может быть, самые важные.

Обе составлены в августе 1957 года. То есть это уже почти через полтора года после знаменитого XX съезда. Вы, конечно, читали про XX съезд? Хрущев? Оттепель? Улавливаете? Всем всё про «культ личности» уже рассказали, и про «перегибы на местах», и про «искажения социалистической законности», и про «некоторые особенности внесудебного порядка вынесения приговоров». То есть на момент составления этих документов все были в курсе всего.

Но машина, как видите, все работала. И вообще — в смысле системы во всей ее целости, и в частности — на отдельных участках политического «производства».

Вот эта конкретная мельница молола, в сущности, с августа 1945 года, когда начальник 1 спецотдела НКВД СССР полковник А.С. Кузнецов составил и отправил по назначению свою докладную записку на имя народного комиссара внутренних дел СССР Л.П. Берии.

«Согласно существующему порядку, — доносил там до сведения кого следует подполковник Кузнецов, — при выдаче справок о лицах, осужденных к высшей мере наказания бывшими тройками НКВД–УНКВД, Военной коллегией Верховного Суда СССР с применением закона от 1 декабря 1934 года и в особом порядке, указывается, что эти лица осуждены к лишению свободы на 10 лет с конфискацией имущества и для отбытия наказания отправлены в лагери с особым режимом с лишением права переписки и передач.

В связи с истечением десятилетнего срока в приемные НКВД–УНКВД поступают многочисленные заявления граждан о выдаче справок о местонахождении их близких родственников, осужденных названным выше порядком…»

Мы же все слыхали про «десять лет без права переписки»? Это оно и есть. Дальше.

Несколькими строками ниже подполковник Кузнецов предложил простое и эффективное решение обнаруженной им проблемы этих самых истекших «десяти лет»: всем врать.

Просто врать. Но врать в абсолютно всех случаях, и врать одинаково, по образцу. Потому что вранье тоже порядок любит, а как же.

Сотрудница «Мемориала» Ирина Островская еще пять лет назад описала в «Новой газете» блистательную судьбу этой докладной записки. Проследила, как она превращалась в могучую совершенно секретную Директиву КГБ при Совете министров СССР под названием «О порядке ответов на запросы граждан о судьбе осужденных к высшей мере наказания в 30-е годы», изданную 24 августа 1955 года.

Документ впервые был полностью опубликован в «мемориальской» газете «Аспект» в сентябре 1994 года (вот он на сайте Фонда А.Н. Яковлева).

Так что в принципе все это не новость. Никакого открытия. Никакой сенсации. Хорошо изученный факт отечественной истории.

Но вот эти две желтых бумаги. Так она крутилась, мельница. И на каждом своем обороте выдавала еще одну «Форму №2».

Видите, в верхней части оборотной стороны каждого из наших двух суперважных документов как раз на эту Директиву КГБ ссылка.

В Директиве было сказано так:

«Устанавливается следующий порядок рассмотрения заявлений граждан с запросами о судьбе лиц, осужденных к ВМН бывш. Коллегией ОГПУ, тройками ПП ОГПУ и НКВД–УНКВД, Особым совещанием при НКВД СССР, а также Военной Коллегией Верховного Суда СССР по делам, расследование по которым производилось органами госбезопасности:

1. На запросы граждан о судьбе осужденных за контрреволюционную деятельность к ВМН бывш. Коллегией ОГПУ, тройками ПП ОГПУ и НКВД–УНКВД и Особым совещанием при НКВД СССР органы КГБ сообщают устно, что осужденные были приговорены к 10 годам ИТЛ и умерли в местах заключения.

Такие ответы, как правило, даются только членам семьи осужденного: родителям, жене-мужу, детям, братьям-сестрам…»

Устно. Видите? Устно велено сообщать. Не оставляя следа.

И потом еще разъяснение:

«…4. Указания ЗАГСам о регистрации смерти осужденных даются органами КГБ через управления милиции. В них сообщаются: фамилия, имя, отчество, год рождения и дата смерти осужденного (определяется в пределах десяти лет со дня его ареста), причина смерти (приблизительная) и место жительства осужденного до ареста…»

Понятно вам? Дата смерти — в пределах 10 лет. Любая. Но ошибиться нельзя было: 10 лет с даты приговора, не раньше и не позже. А причина — «приблизительная». То есть выдуманная.

Вот это я выяснял отдельно у знающих людей в «Мемориале»: были ли справочники, таблицы? То есть были ли какие-то формулы, по которым можно было выбрать воображаемую дату смерти давно расстрелянного человека, чтобы сообщить, как сказано, «родителям, жене-мужу, детям, братьям-сестрам»? Или можно было прямо из головы выдумать любую?

И точно так же: были ли справочники рекомендованных диагнозов? Ну, ведь не все же работники органов КГБ одинаково хорошо владеют медицинской терминологией. Кто-то возьмет и напишет: «от грудной жабы умер», — а так ведь давно и не говорят настоящие советские врачи. Или, там, возьмет и ляпнет: «от стригущего лишая», мол. Или от ворогуши, гнетеницы, чревного запора, кумохи, обкладки, змеиного пострела, сухих крыльев. Мало ли как где какой недуг звался. А нужно же по науке, верно?

Нет, говорят мне. Таблиц и справочников никаких не было. Так выдумывали, сами.

И вот, представьте себе, сидит старший оперуполномоченный учетно-архивного отдела УКГБ при СМ СССР по Молотовской области — это теперь опять Пермь, — старший лейтенант Кузнецов (это другой Кузнецов, не тот, что записку Берии писал, просто однофамилец, в России вообще много Кузнецовых). Так вот, сидит Кузнецов и пишет в специальном бланке по «Форме №2», что́ именно, он ПОЛАГАЛ БЫ, следует в данном конкретном случае врать.

Вот это «ПОЛАГАЛ БЫ»!

Кто это выдумал, кстати? Тут виден класс аппаратной работы, как теперь сказали бы. Высшая штабная школа, тонкое мастерство. Это с далеких царских времен так должно было быть заведено: «полагал бы». Красота какая…

Так вот, он пишет, что про Шаблова Антона Викентьевича, техника-конструктора в горкомхозе, на самом деле расстрелянного 23 октября 1937 года — он ПОЛАГАЛ БЫ, — следует сказать его сестре, Ждановой Нине Викентьевне, что тот умер 26 декабря 1946 года от заворота кишок. Да, от заворота кишок хорошо будет, правильно.

А про его мать, Шаблову Викторию Эдуардовну, домохозяйку, в действительности расстрелянную в один день с сыном, тоже 23 октября 1937 года, надо сообщить, — ПОЛАГАЛ БЫ Кузнецов, — что та умерла 19 июля 1940 года от паралича сердца.

Ну, логично же? Наверное, Антон-то Шаблов поздоровее был, чем мать его Виктория? Вот он и умер на шесть лет позже. Причем, видать, поел чего-то не того — вот от заворота кишок и… А Виктория субтильная была, долго не протянула — до 40-го года только. Ну и от сердца померла. От сердца как не помереть? Известное дело ж…

Так он, старший лейтенант Кузнецов, полагал бы. Так он и вывел дивными своими писарскими буковками.

А начальник того же Управления КГБ подполковник Забабуров с ним согласился. Прочел, задумался на минуту, прикинул две даты, два диагноза и решил: ну, годится, что там. И подписал.

Эти две бумаги прислала мне моя знакомая по имени Елена Т. Она недавно решила, что надо ей собрать в архиве документы, чтоб подать заявку в «Последний адрес» и попросить поставить деду и прабабке два памятных знака на доме, где они жили в Перми, на улице Разгуляйской, 29.

Теперь этот адрес называется по другому: улица Достоевского, дом 1. Того старого дома больше нет, но на его месте построен другой. Вот на нем в минувшем июне повесили две таблички: «Здесь был дом, где жил…» Имена, профессии, даты рождения, ареста, расстрела, реабилитации. Даты написали настоящие — вот из этой самой бумаги, которую старший лейтенант Кузнецов составлял. Тут подробности про Шабловых.

Елена прислала бумаги мне. А я их читаю, читаю. Сколько раз уже, а все не могу отцепиться от них: каждый раз нахожу что-то новое.

Это только две. А вообще-то таких, точно таких бумаг — сотни тысяч. И на каждой эти слова: «полагал бы».

Вы спрашивали, откуда навык? Как целая страна научилась врать и верить, врать и верить, врать и верить?

Ну, вот так.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире