inliberty

InLiberty

27 марта 2017

F

Все без исключения фиксируют в качестве главного открытия прошедших протестов возраст их участников: половина — неофиты, люди школьного и младшего студенческого возраста. Новое магическое слово: «молодежь». Уже на этой неделе появится примерно сто статей с этим словом в заголовке, и к концу недели оно приобретет магическую силу — того, что «объясняет все».

На самом деле слово «молодежь» не объясняет ничего.

«Новые юные» — идеальная формула для построения аналитических спекуляций; возраст юношества (17 лет) и возраст нынешней вертикали (18) почти сравнялись; магия цифр завораживает и порождает очередные надежды на «непоротое поколение-2». Но мы помним, чем закончились надежды предыдущие, и сама по себе «непоротость» не существует в чистом виде, как мы теперь узнали: даже самых свободных все время продолжают «пороть» — по ходу взросления — телевизор, школа, родители, дедушки и бабушки.

«Вот оно, наконец-то выросло» — об этом опять говорят как о чуде (как и пять лет назад), хотя какое тут чудо: вот выросло еще одно поколение. Причем у этого поколения (2000-х годов рождения) вовсе не такие хорошие стартовые данные, как, например, у предыдущего, которое родилось в 1990-е; то было идеальное по степени «плюрализма» время, когда их социальному взрослению «никто не мешал». Тем не менее «поколение хипстеров» вовсе не стало двигателем перемен, хотя и оставило по себе добрую память. Но мы видели, как легко многие из них впоследствии нашли «новые компромиссы».

«Они никого не видели, кроме Путина, но бунтуют» — освежающий парадокс, тоже удобная тема для спекуляций, казалось бы, опровергающая даже главное открытие «Левада-центра», сделанное еще в 1994 году: что молодежь в России «немолодежна», то есть у нее нет каких-то собственных, оригинальных поколенческих желаний, отличных от желаний, например, их родителей, — чем они совершенно не похожи на европейских сверстников. Это действительно интересный феномен, просмотренный социологией: вероятно, даже внутри пассивной системы возникают по какой-то причине активные молекулы. Но, возможно, причина бунта как раз крайне проста, физиологична — банальный бунт против отцов: если отцы за колхозы — я буду против; за этим бунтом, к счастью для Кремля, нет никаких принципов и убеждений — тут только желание именно что «подудеть», праздник неповиновения.

Пишут, что выросло поколение «без телевизора» и вообще без конвенциональных СМИ (их единственной газетой стала соцсеть), но это само по себе тоже ничего не значит: включенный в комнате у «родаков» телевизор с Л.И. Брежневым в 1970-е точно так же вызывал у молодежи не бунт, а внутреннее отключение, игнорирование, невпускание его в себя. Но эта внутренняя отключка амбивалентна: она приучает не воспринимать всерьез вообще что бы то ни было, и ни о каких убеждениях тут тоже говорить не приходится.

«Они видят, что у них нет никаких перспектив» — да ладно. Когда тебе 17–20 лет, «перспективой» является собственно сама жизнь, тем более что сегодня она все-таки предполагает больше вариантов, чем в 1970-е. Это тягостное чувство «отсутствия перспектив» придумывают взрослые, в молодости никакой такой «тупик» еще не страшен и не ощущается — просто в силу пока что неполного знания о мире.

Не это, и даже не сама по себе тема коррупции стала главным триггером протестов, не это способствовало зарождению у юных, что называется, совершеннолетних политических инстинктов в духе Франции 1968 года.

Причиной стало нечто другое, более фундаментальное и даже иррациональное (политика — это чувство).

…Протестам предшествовало появление в Сети двух роликов, которые не только вызывали смех и глумление, но и фиксировали, что называется, общее настроение. Первый — беседа школьных учительниц с политически активными учащимися в Брянске. Поначалу это даже напоминает диалог, но в нем соединяются как бы две стилистики: «демократизм менеджера по продажам» («Вы можете, конечно, не соглашаться; это, конечно, ваше дело; я не настаиваю, я просто советую»), который очень быстро скатывается в тоталитарное речение от лица «абсолютной правоты», от лица как бы заведомо разделяемой всеми позиции «патриота» — приобретение свежайшее, результат той самой пропаганды. Но этот номер вдруг не проходит, начинается сбой — потому что учителя не могут ответить на элементарные вопросы школьников, уходят от ответов и вовсе не хотят отвечать. Когда они чувствуют это поражение, то хватаются за железный аргумент «да вы жизни не знаете» — и за «патриотизм», который мгновенно опознается учениками как казенное слово, «не для этого разговора», якобы доверительного, и звучит тут как удар «арматурой» на круглом столе. Но главное — это разговор учителей с позиции «старших», и отнюдь не товарищей; это позиция старшего по кубрику — хотя любому психологу ясно, что в такой ситуации «доверительного разговора» важнее всего встать вровень с оппонентом, даже в чем-то согласиться, уступить ему, если хочешь его переубедить. По сути, пространства для диалога нет — на другом конце этого речения предполагается в лучшем случае полусобеседник, которого в любой момент можно «осадить», «срезать», как в рассказе Шукшина. «Сейчас начинается уже полемика, она никому не нужна», — говорит учительница. Для беседы попросту нет, не хватает слов.

Ну, и второй ролик: Московская консерватория, уже студенческая среда, уже преподаватель, который предлагает студенту перечесть до середины список «пятой колонны». В этой лекции самое главное — даже не сам по себе список, почерпнутый не из методичек, а скорее всего по своей инициативе, с каких-то махровых сайтов — их там как раз гуляет несколько таких. Самое интересное — это реплики в конце, когда преподаватель очень быстро, помимо воли, теряя контроль над собой, переходит на низший полемический уровень, употребляя выражения «сядь, я тебе сказала», «закрой свой рот», «так ведет себя только дебил», «пошел вон отсюда» и пр.

Это подлинная жемчужина разоблачения, в пять минут тут обнажается, что называется, структура сознания: мы узнаем этот язык молоха, полного подавления личности, аннулирования другого, отрицание права оппонента на существование — вплоть до тыканья, с помощью которого он символически выводится за пределы легитимности. «Ты никто» — вот единственное сообщение этого языка; как видим, это вполне универсальное, знакомое всем нам сообщение в рамках дворовой этики.

Оба этих ролика — о языке, который и является тут главным героем. Как видим, какие-то внешние языковые обертки поначалу дают нам понять, что и школьные учителя, и университетский преподаватель знакомы в принципе с другим регистром общения. Но они сознательно отказываются от пространства свободы, необходимого для диалога, — не потому что не умеют, а потому что сама культурная ситуация наших дней отучила их говорить на равных, слушать другого. Общая культура диктует им этот «отказ слышать» в качестве нормы. Так теперь — опять — принято. Как им кажется.

Они отучены всей системой «новой культуры общения», в первую очередь телевизионной, которая в течение последних трех лет внушает в качестве нормы именно язык сапога, «заткнись и слушай». Эта культура сформирована всеми этими «шоу», которые являются не диалогом, несмотря на беспрерывный ор, а одной сплошной голой репрессией, отменой собеседника, аннулированием, исключением из мира. Это и язык нынешнего МИДа, и Минобороны, и вот этих телеведущих. Этот язык насилия всего за три года сложился в такую новую норму и передался по капиллярам вниз, тем самым учителям — и они не чувствуют, что совершают чудовищную ошибку, говоря от лица этой «нормы», и искренне удивлены, что ученики не понимают их.

Здесь возникает фундаментальный диссонанс, сигнал об отчуждении, который считывается юными мгновенно. Возникает конфликт двух языков, двух культур: насилия и диалога. Самое интересное — как они-то, ученики, сами сохранились в этой «культуре диалога»? Почему новая норма их не поймала? Ведь норма повсюду — это язык телевизора, власти, улицы, школы, да и родителей. Как они улизнули, как избежали языка насилия? Не потому ли, что их учителем была социальная сеть, которая, как все мы знаем, гениально и приучает нас к культуре диалога — потому что иначе разговор бы там не состоялся. И этот навык оказался живучее, его не смог отменить даже доминирующий дискурс. Не потому что интернет, не потому что Сеть — а потому что там язык другой. Потому что сама система общения в Сети подразумевает умение выстраивать диалог. Не Сеть оказалась сильнее телевизора, а сама природа Сети — плюралистическая — оказалась сильнее природы телевизора.

Навальному 40 лет, он годится «новым юным» в отцы, но возраст тут вовсе не имеет значения. Дело даже не в расследованиях и не в коррупции, как это ни цинично. Дело в языке диалога, на котором говорит и пишет сам Навальный — а точнее, «коллективный Навальный»; это язык, на котором и сами «юные» привыкли общаться между собой. «Язык Навального» не боится собеседника, не боится вопросов (он сам часто строит свои тексты в виде вопросов и ответов), не боится иронии и самоиронии и попросту не боится разговаривать. Вот Навальный общается с НОДом, пытается даже тут построить диалог. Его язык всеми силами сигнализирует: я — только половина разговора. Вторая половина — это ты. Эту диалогичность почти невозможно подделать, потому что за этим стоит целое мировоззрение. Тут не играет роли ни уровень образования, ни кругозор, ни владение языком — тут играет роль только «готовность ждать другого», как писал философ Поль Рикёр. Для этого самому нужно быть «готовым к миру», ощущать себя его частью, чувствовать радость от того, что он есть, — примерно такую, какую испытывал герой «Анны Карениной» Левин, когда ему «улыбались даже голуби». Для этого попросту нужно любить мир.

Говорят, что Навальный — плохой полемист. В общем, да, он действительно не мастер дискуссий, но это мы говорим все же о технике. А в основе своей «язык Навального» именно диалогичен, такова его структура, она предполагает собеседника на другом конце, предполагает диалог, предлагает беседовать. Это огромная редкость для политика в России, даже демократических взглядов — и именно эта диалогическая основа его дискурса и стала решающей.

Школьники и студенты «понимают» его не потому, что он «говорит на их языке» (это невозможно), а потому, что в основе этого языка — приглашение к диалогу, чего не может предложить ни одна из официальных говорящих машин, выражаясь языком Делеза. Ввиду того что диалог является в России огромным дефицитом, это такое чудо, такая ценность, что перевешивает любые рациональные доводы и стирает возрастные границы.

…26 марта звонок прозвенел для того самого учителя, который отказался, не умел, не хотел, разучился разговаривать со «школотой». Их выход и был ему ответом.


Оригинал
Автор: Максим Трудолюбов

Политика, с помощью государственных СМИ представленная обществу как борьба с внешними врагами, в основном фантомными, создает шумовой фон, за которым плохо видна другая борьба — внутренняя.

Это борьба государства с самим собой, с тем, что многое в стране зависит от очень небольшого круга людей и решается персонально и вручную; что качество подготовки управленцев низкое; что частные и общественные роли, частные и общественные карманы смешиваются; что нормой являются разного рода особые условия для особых людей и случаев.

У государства, переросшего эти проблемы, должны быть примерно такие свойства: деперсонализованный, основанный на законах процесс управления; прозрачный и фиксируемый письменно процесс принятия решений; четкое разграничение между частными и общественными ролями, частными и общественными карманами; профессиональное чиновничество, получающее работу и продвигающееся по службе в соответствии с компетентностью и заслугами (меритократия); регламентированный законом процесс обжалования решений власти.

То, что российское государство не вполне соответствует этим азам государства нового времени, понимает не только Алексей Навальный и не только критически настроенная часть российского общества. Особенность нашего исторического положения в том, что понимают это все. Российское общество модернизировано в гораздо большей степени, чем российское государство. Поэтому мы — в большинстве — хорошо видим недостатки государственной системы, и это создает постоянно тлеющий общественный конфликт.

Урбанизация (силой) и отмирание (отбивание силой) традиционных ценностей в течение советского ХХ века приблизили российское общество в ценностном отношении к западным. А государство советский период истории отбросил назад. Советская власть смела все достигнутые за предшествующие сто лет завоевания в части регламентации управления, развития права и воспитания бюрократической элиты.

В России, таким образом, при высоком уровне модернизированности общества сильно затянулось вызревание модерного государства. Конфликт между обществом и государством будет тлеть, вспыхивая и затухая, пока эта пропасть существует.

Из смысла предпринимаемых Кремлем внутриполитических действий видно, что в Кремле это понимают. Один из путей, по которым российские лидеры идут, пытаясь решать проблему, — это попытки демодернизировать общество. С помощью медиа и системы образования на головы граждан обрушиваются домодерные, даже донаучные ценности, что вроде бы должно приблизить уровень развития общества к уровню развития государства. Кто знает, может быть, мы с государством и встретимся в XVII веке. Но власти сами, кажется, не верят, что могут развернуть социальные процессы вспять. Поэтому предпринимаются действия и во встречном направлении — в направлении создания в России современного государства. Это можно было бы назвать ползучей институционализацией, если бы не звучало так ужасно.

От персон — к функциям

Одно из направлений борьбы с эксцессами персонализма — отправка на пенсию разного рода тяжеловесов и харизматиков. Конечно, о настоящем упорядочении процесса ротации высших управленческих кадров речи пока нет. Кремль выезжает скорее за счет естественной смены поколений, падающей экономики и даже санкций. Те, кто настроился в свое время на бесконечный рост российского пирога и не смог перестроиться на его уменьшение, утратили былое могущество. Владимир Якунин, подвизавшийся на ниве традиционных ценностей, но не перестававший просить денег, потерял роль образцового слуги государева.

Кремлю удалось избавиться, помимо Якунина, и от нескольких других сослуживцев и друзей президента. Сергей Иванов, пять лет проработав главной администрации президента, в прошлом году превратился в спецпредставителя по экологии. Тогда же сошли со сцены бывший глава ФСО Евгений Муров, бывший глава ФСКН Виктор Иванов, руководитель Федеральной миграционной службы Константин Ромодановский, бывший руководитель Федеральной таможенной службы Андрей Бельянинов.

Превращение губернаторов в управляемых функционеров началось еще отменой выборов, отъемом у регионов бюджетной самостоятельности и упразднением верхней палаты парламента как палаты губернаторов. При Дмитрии Медведеве-президенте были выведены из игры губернаторы-харизматики Эдуард Россель, Юрий Лужков, Минтимер Шаймиев и другие. У борьбы с самостоятельными губернаторами и сегодня те же принципы, меняются только детали. В позапрошлом и прошлом году замены игроков были конфликтные — с уголовными делами. Среди новоназначенных функционеров оказалось три бывших сотрудника службы охраны президента — Алексей Дюмин, Дмитрий Миронов и Евгений Зиничев, — что могло означать, что верные исполнители, которые всех устраивают, остались только в ФСО. Но на место Зиничева с тех пор был уже назначен молодой и положительный Антон Алиханов, а в этом году замены все — пока — мирные и не из охраны президента.

Случившаяся недавно замена сразу пятерых глав регионов была примечательна своей «пакетностью», но ее принципы снова те же: подотчетность руководителя центру и управляемость региона. Стоит обратить внимание поэтому не на принципы, а на растущую упорядоченность отбора, которую, вероятно, и хотело продемонстрировать обновленное управление внутренней политики Кремля во главе с Сергеем Кириенко. Обществу показали, что теперь у Кремля есть не только разные рейтинги губернаторов, с которыми всегда может свериться главный российский выборщик, но и экзамены. Кандидаты, прежде чем предстать перед выборщиком, проходят некие тесты, позаимствованные из «бизнес-моделей подбора кадров». Это ведь шаг к системе квалификационных экзаменов на государственные должности и к упорядоченной ротации кадров, то есть к отбору по заслугам, то есть к меритократии.

От власти — к сервису

Еще одно направление институционализации — приучение чиновников к мысли, что это они предоставляют гражданам услуги, а не граждане им. Делается это и через введение новых кадров, и через формализацию работы. Само по себе это направление, как и деперсонификация управления, не новость. Ограничение чиновничьего усмотрения, формализация процедур, введение четких критериев оценки работы госслужащих лежали в основе всех попыток административной реформы в России.

Ограничение того, что Макс Вебер называл «инстинктом власти» вообще есть одна из основ формирования современной бюрократии. В созданных в течение минувшего года по всей стране «службах одного окна» — многофункциональных центрах — очевиден подход к государственным функциям как к услугам. Сотрудники этих центров не имеют инстинкта власти, то есть не склонны к коррупции, потому что не имеют никакой власти. Они — посредники между гражданами и ведомствами, имеющими власть выдавать паспорта, справки и разрешения. В центрах работают люди, прошедшие несложные курсы. Они не всемогущи, но расторопны и доброжелательны ровно в тех рамках, в какие поставлены, и это работает. (Есть ли в этих центрах что-то, что нельзя было бы заменить хорошим компьютерным интерфейсом? Пожалуй, нет, но это другая тема.)

Похожим образом в больших банках, в больших госструктурах, в пользовании некоторыми городскими услугами российский человек иногда начинает чувствовать себя клиентом, а не подданным. В развитии этой стороны модернизации особая роль отведена Москве, где отношение к жителям как к клиентам вполне ощутимо. Эти клиентские услуги — от коммунальных до парковочных — неоправданно до́роги, потому что политического влияния население не имеет, но они воспринимаются как услуги, что существенно для будущего.

Внутреннее противоречие

Так выглядит сегодняшний этап модернизации российского государства. Успехи обязательно нужно отметить, потому что, во-первых, они есть, а во-вторых, действующие правила игры — это именно то, что останется, когда на смену нынешним политикам придут другие. Трудности со сменой людей, находящихся у власти, как правило, преувеличиваются, а вот трудности, связанные с изменением правил игры, недооцениваются и стоят любому государству дорого.

Беда нынешней модернизации — в ее внутреннем противоречии, связанном с противоестественным направлением ответственности. Чиновники отчитываются перед вышестоящими чиновниками, а не перед людьми, ради которых работают. Представленные как модернизационные (и действительно ими отчасти являющиеся), недавние смены губернаторов — с рейтингами и тестами — цементируют роль губернаторов как чиновников, а не политиков, то есть закрепляют отсутствие реальной обратной связи с обществом.

Кремль во главе с Владимиром Путиным строит унитарное авторитарное государство как минимум с 2004 года — года отмены региональных выборов. Кадровые резервы, рейтинги и тесты — это до смешного мало для системы, стремящейся к работающему авторитаризму. Вытеснение оппозиции в несистемные области, как выяснилось, не ускорило формирование современного государства. В отсутствие давления снизу Кремль организует войны, тратит деньги на праздники и спортивные мероприятия.

То, что получается пока, выглядит как парадоксальное сочетание домодерного государства, в котором население — это подданные, с элементами «нового госуправления» (New Public Management), в котором население — это клиенты. Государство нового времени, о котором речь шла в начале, — это такое, в котором население состоит из граждан. Поскольку формирование современного государства в России еще далеко от завершения, дружелюбные и современные по форме государственные услуги часто оказываются чрезмерно дорогими. У российского человека либо ничего нет, либо он оказывается окружен навязанными услугами. Россияне из подданных превращаются в клиентов, минуя стадию граждан.

Оригинал

Вот я в эти недели выступаю в разных аудиториях здесь, в Америке. Люди бывают разные. То говорю перед студентами провинциального университета, то перед пожилыми соотечественниками, привыкшими собираться в городской библиотеке чаще на концерты гастролирующих ветеранов «Аншлага», то перед почтенными леди и джентльменами старейшего клуба мормонской Юты, то перед коллегами из знаменитого политологического тинк-тэнка ровно на полпути между Капитолием и Белым домом.

И о чем ни говорю, все сбиваюсь на один и тот же сюжет. Каждый раз рано или поздно съезжаю на мотив «имитационной демократии» в России.

Тут, в Штатах, в последние месяцы слово «фейк» стало очень, очень широко употребительным. Но обозначают им часто события, явления и суждения, вовсе такого наименования не заслуживающие. Это мне, например, хорошо видно: кому еще судить об имитациях, суррогатах, чучелах и фейках как основе государственного устройства целой страны, если не приезжему из России?

Это чем-то похоже на комическую ситуацию минувшего сентября, когда участники здешних президентских гонок заговорили про предстоящие «фальсификации и злоупотребления на выборах». А тут Гарри Каспаров написал и опубликовал в The New York Times очень хорошую (правда очень хорошую) статью о том, какие они, фальсификации и злоупотребления на выборах, в самом деле бывают. Просто перечислил кое-что из недавнего российского репертуара. С живописными «кейсами», как тут любят. Многие были сильно впечатлены.

Так что если кто интересуется фейками — спросите у нас, как они выглядят вблизи. Спелый, румяный, налитой соком фейк в вашем политическом климате как следует-то и не вызревает. То ли дело у нас, в прохладной Московии.

Вот и сижу, перечисляю.

Напоминаю, что официальное название российского государства по-прежнему звучит как «Российская Федерация». А по правде говоря, федеративного в нем… ну, вы понимаете.

Рассказываю, как выглядят голосования, организуемые в России ежегодно, — то на президентском, то на думском, то на губернаторском, то на каком-нибудь регионально-муниципальном уровне, — и пытаюсь втолковать, чем голосования, собственно, отличаются от выборов и почему выборами в действительности не являются. Втолковывается, впрочем, легко, с двух-трех ярких примеров.

Про российский суд, конечно, тоже очень убедительно выходит — если нужно показать, как выглядит имитация властного института и его независимости от других властей. Говорить в Соединенных Штатах про независимость суда — это просто какой-то праздник оратора. Нет ничего проще и ближе аудитории. Вот именно сейчас особенно. Слушатели каждое слово воспринимают фактически как личный комплимент.

Ну и имитация независимости и «неподконтрольности государству» прессы тоже очень удобно демонстрируется на российских образцах. Иногда только приходится немного притормозить, объясняя, кто такие Ковальчуки, Усманов, Мамут, при чем здесь «Газпром». Но в целом схема «взятия на передержку» какой-нибудь медиагруппы, газеты или телеканала — такой простой вариант политического фейка, что не приходится особенно мудрить, и так всё на поверхности. Полируешь разве что потом примером с «Дождем» и внезапной утратой к нему «коммерческого интереса» со стороны одновременно десятков разных кабельных и спутниковых провайдеров. Или, в крайнем случае, еще смешной историей со специально назначенной новой директрисой «Эха Москвы», технично и эффективно превратившей радиостанцию, до того двадцать три года подряд успешно сводившую концы с концами и вполне стоявшую на ногах, в безнадежно убыточную всего за один год менеджерских усилий. Тут уж и последний двоечник с задней парты благополучно въезжает, о чем это.

Ну да, в общем, все всё поняли: российская политическая система — механизм, весь состоящий из хорошо притертых друг к другу колесиков лжи. Тщательно, щедро смазанных при этом тремя полезными для гладкого вранья этико-социальными субстанциями: трусостью, жадностью и холуйством.

Все согласны? А о чем тут спорить?

Потом начинаются вопросы, и дело становится сложнее. Особенно когда просят объяснить происхождение этого важного цивилизационного наследия.

Дескать, вас всех там кто этому учил? Когда? При каких обстоятельствах? Вы все там, в России, как в себе вырабатывали этот навык? 

Вас чем воспитывали?

Это надо уже гораздо дольше объяснять. Надо им тут уже какие-то даты, имена, обстоятельства. Надо привязывать новое для них — к известному, хрестоматийному. Надо им растолковывать, что есть в мировой истории некоторый массив сведений, который так для них для всех и остался «по ту сторону». Ну, где-то на дальнем конце смутно припоминаемого ими Варшавского договора. За мутным занавесом.

«Кажется, — спрашивают, — у вас была какая-то катастрофа? А?»

В смысле, холокост? А, нет. Не холокост, но примерно в это время? Внутри страны? Без всякой оккупации? Вери интрестинг…

Тогда я говорю: нет, погодите. Минутку терпения. Я вам сейчас покажу один документ. Это самый главный документ в истории моей Родины. В нем все, что мы обсуждаем, и сошлось к одной точке. От него, как от печки, надо танцевать во всех объяснениях.

Причем это типовой документ. Но у меня есть два образца. Они самостоятельны, но фактически связаны между собой.

Смотрите, я вам покажу. Сюда, пожалуйста. Обратите внимание.

Документ называется «Форма №2»: желтая картонка, лицо и оборот, аккуратная коричневатая надпечатка. И вписано в нужные места выверенным, оттренированным писарским почерком. Видите?

Вот.

Это один документ. Лицо.

2685184

И оборот.

2685186

А теперь второй такой же. Лицо.

2685188

И оборот.

2685190

Почитайте внимательно. Медленно почитайте строчку за строчкой. Там же совсем немного. Просто линейки широко расставлены, а слов, в сущности, мало. Они практически одинаковые, но обязательно надо прочесть оба. Иначе многое остается непонятным.

И это очень важные исторические бумаги, я повторяю. Может быть, самые важные.

Обе составлены в августе 1957 года. То есть это уже почти через полтора года после знаменитого XX съезда. Вы, конечно, читали про XX съезд? Хрущев? Оттепель? Улавливаете? Всем всё про «культ личности» уже рассказали, и про «перегибы на местах», и про «искажения социалистической законности», и про «некоторые особенности внесудебного порядка вынесения приговоров». То есть на момент составления этих документов все были в курсе всего.

Но машина, как видите, все работала. И вообще — в смысле системы во всей ее целости, и в частности — на отдельных участках политического «производства».

Вот эта конкретная мельница молола, в сущности, с августа 1945 года, когда начальник 1 спецотдела НКВД СССР полковник А.С. Кузнецов составил и отправил по назначению свою докладную записку на имя народного комиссара внутренних дел СССР Л.П. Берии.

«Согласно существующему порядку, — доносил там до сведения кого следует подполковник Кузнецов, — при выдаче справок о лицах, осужденных к высшей мере наказания бывшими тройками НКВД–УНКВД, Военной коллегией Верховного Суда СССР с применением закона от 1 декабря 1934 года и в особом порядке, указывается, что эти лица осуждены к лишению свободы на 10 лет с конфискацией имущества и для отбытия наказания отправлены в лагери с особым режимом с лишением права переписки и передач.

В связи с истечением десятилетнего срока в приемные НКВД–УНКВД поступают многочисленные заявления граждан о выдаче справок о местонахождении их близких родственников, осужденных названным выше порядком…»

Мы же все слыхали про «десять лет без права переписки»? Это оно и есть. Дальше.

Несколькими строками ниже подполковник Кузнецов предложил простое и эффективное решение обнаруженной им проблемы этих самых истекших «десяти лет»: всем врать.

Просто врать. Но врать в абсолютно всех случаях, и врать одинаково, по образцу. Потому что вранье тоже порядок любит, а как же.

Сотрудница «Мемориала» Ирина Островская еще пять лет назад описала в «Новой газете» блистательную судьбу этой докладной записки. Проследила, как она превращалась в могучую совершенно секретную Директиву КГБ при Совете министров СССР под названием «О порядке ответов на запросы граждан о судьбе осужденных к высшей мере наказания в 30-е годы», изданную 24 августа 1955 года.

Документ впервые был полностью опубликован в «мемориальской» газете «Аспект» в сентябре 1994 года (вот он на сайте Фонда А.Н. Яковлева).

Так что в принципе все это не новость. Никакого открытия. Никакой сенсации. Хорошо изученный факт отечественной истории.

Но вот эти две желтых бумаги. Так она крутилась, мельница. И на каждом своем обороте выдавала еще одну «Форму №2».

Видите, в верхней части оборотной стороны каждого из наших двух суперважных документов как раз на эту Директиву КГБ ссылка.

В Директиве было сказано так:

«Устанавливается следующий порядок рассмотрения заявлений граждан с запросами о судьбе лиц, осужденных к ВМН бывш. Коллегией ОГПУ, тройками ПП ОГПУ и НКВД–УНКВД, Особым совещанием при НКВД СССР, а также Военной Коллегией Верховного Суда СССР по делам, расследование по которым производилось органами госбезопасности:

1. На запросы граждан о судьбе осужденных за контрреволюционную деятельность к ВМН бывш. Коллегией ОГПУ, тройками ПП ОГПУ и НКВД–УНКВД и Особым совещанием при НКВД СССР органы КГБ сообщают устно, что осужденные были приговорены к 10 годам ИТЛ и умерли в местах заключения.

Такие ответы, как правило, даются только членам семьи осужденного: родителям, жене-мужу, детям, братьям-сестрам…»

Устно. Видите? Устно велено сообщать. Не оставляя следа.

И потом еще разъяснение:

«…4. Указания ЗАГСам о регистрации смерти осужденных даются органами КГБ через управления милиции. В них сообщаются: фамилия, имя, отчество, год рождения и дата смерти осужденного (определяется в пределах десяти лет со дня его ареста), причина смерти (приблизительная) и место жительства осужденного до ареста…»

Понятно вам? Дата смерти — в пределах 10 лет. Любая. Но ошибиться нельзя было: 10 лет с даты приговора, не раньше и не позже. А причина — «приблизительная». То есть выдуманная.

Вот это я выяснял отдельно у знающих людей в «Мемориале»: были ли справочники, таблицы? То есть были ли какие-то формулы, по которым можно было выбрать воображаемую дату смерти давно расстрелянного человека, чтобы сообщить, как сказано, «родителям, жене-мужу, детям, братьям-сестрам»? Или можно было прямо из головы выдумать любую?

И точно так же: были ли справочники рекомендованных диагнозов? Ну, ведь не все же работники органов КГБ одинаково хорошо владеют медицинской терминологией. Кто-то возьмет и напишет: «от грудной жабы умер», — а так ведь давно и не говорят настоящие советские врачи. Или, там, возьмет и ляпнет: «от стригущего лишая», мол. Или от ворогуши, гнетеницы, чревного запора, кумохи, обкладки, змеиного пострела, сухих крыльев. Мало ли как где какой недуг звался. А нужно же по науке, верно?

Нет, говорят мне. Таблиц и справочников никаких не было. Так выдумывали, сами.

И вот, представьте себе, сидит старший оперуполномоченный учетно-архивного отдела УКГБ при СМ СССР по Молотовской области — это теперь опять Пермь, — старший лейтенант Кузнецов (это другой Кузнецов, не тот, что записку Берии писал, просто однофамилец, в России вообще много Кузнецовых). Так вот, сидит Кузнецов и пишет в специальном бланке по «Форме №2», что́ именно, он ПОЛАГАЛ БЫ, следует в данном конкретном случае врать.

Вот это «ПОЛАГАЛ БЫ»!

Кто это выдумал, кстати? Тут виден класс аппаратной работы, как теперь сказали бы. Высшая штабная школа, тонкое мастерство. Это с далеких царских времен так должно было быть заведено: «полагал бы». Красота какая…

Так вот, он пишет, что про Шаблова Антона Викентьевича, техника-конструктора в горкомхозе, на самом деле расстрелянного 23 октября 1937 года — он ПОЛАГАЛ БЫ, — следует сказать его сестре, Ждановой Нине Викентьевне, что тот умер 26 декабря 1946 года от заворота кишок. Да, от заворота кишок хорошо будет, правильно.

А про его мать, Шаблову Викторию Эдуардовну, домохозяйку, в действительности расстрелянную в один день с сыном, тоже 23 октября 1937 года, надо сообщить, — ПОЛАГАЛ БЫ Кузнецов, — что та умерла 19 июля 1940 года от паралича сердца.

Ну, логично же? Наверное, Антон-то Шаблов поздоровее был, чем мать его Виктория? Вот он и умер на шесть лет позже. Причем, видать, поел чего-то не того — вот от заворота кишок и… А Виктория субтильная была, долго не протянула — до 40-го года только. Ну и от сердца померла. От сердца как не помереть? Известное дело ж…

Так он, старший лейтенант Кузнецов, полагал бы. Так он и вывел дивными своими писарскими буковками.

А начальник того же Управления КГБ подполковник Забабуров с ним согласился. Прочел, задумался на минуту, прикинул две даты, два диагноза и решил: ну, годится, что там. И подписал.

Эти две бумаги прислала мне моя знакомая по имени Елена Т. Она недавно решила, что надо ей собрать в архиве документы, чтоб подать заявку в «Последний адрес» и попросить поставить деду и прабабке два памятных знака на доме, где они жили в Перми, на улице Разгуляйской, 29.

Теперь этот адрес называется по другому: улица Достоевского, дом 1. Того старого дома больше нет, но на его месте построен другой. Вот на нем в минувшем июне повесили две таблички: «Здесь был дом, где жил…» Имена, профессии, даты рождения, ареста, расстрела, реабилитации. Даты написали настоящие — вот из этой самой бумаги, которую старший лейтенант Кузнецов составлял. Тут подробности про Шабловых.

Елена прислала бумаги мне. А я их читаю, читаю. Сколько раз уже, а все не могу отцепиться от них: каждый раз нахожу что-то новое.

Это только две. А вообще-то таких, точно таких бумаг — сотни тысяч. И на каждой эти слова: «полагал бы».

Вы спрашивали, откуда навык? Как целая страна научилась врать и верить, врать и верить, врать и верить?

Ну, вот так.

Оригинал

Второй процесс над Навальным, т.е. «Кировлес», как бы завершен. Но лишь «как бы». И не только потому, что впереди — апелляция, а затем и оспаривание в Европейском суде. Уже по делу Ходорковского было ясно, что перед нами — схема «бесконечного суда».

1.

Внутри русской литературной и исторической традиции сразу в голову приходят три взаимосвязанных литературных впечатления: «Процесс» Кафки, «Приглашение на казнь» Набокова и материалы дела Бухарина.

Интересный вопрос: читал ли Бухарин «Процесс» Кафки? Теоретически это возможно. Роман был опубликован в 1925 году. Бухарин свободно читал и говорил по-немецки. Но даже если и читал, он вряд ли соотнес бы экзистенциальный смысл кафкианского суда со своим собственным. Тогда контекст восприятия был иным. Бухарин вообще не понял, что́ из себя представляла сталинская драматургия судебных театрализаций. Это было непонятно даже и весь послесталинский советский период, когда разоблачение «культа» уже состоялось. Как известно, и в перестройку господствовала идея «несправедливого суда» над «безвинными». Сам дискурс оставался рационалистическим и предполагал, что были справедливо осужденные и несправедливо. В отношении вторых предполагалась «реабилитация». При этом вопрос о том, чем вообще является этот суд, какую роль он играет не только в конструировании самой «машины сталинизма», но и в создании новой тотальной социальной реальности, не ставился.

Этот вопрос стал ясен позже, когда вышли книги Примо Леви об Аушвице, когда французы начали анализировать Шаламова и когда появились книги Джорджо Агамбена, в которых он предпринял важную попытку весь этот материал подвергнуть философскому анализу и показать, что именно делает такая система с человеком. Для тех, кто не знаком с работами Агамбена, достаточно прочесть краткий замечательный реферат, который написал об этом ныне покойный Борис Дубин.

2.

Второй процесс Ходорковского, как известно, радикально отличался от первого. Отличался он заведомо, подчеркнуто абсурдным обвинением. Компания украла сама у себя нефть, причем в объемах, превосходящих имевшуюся у нее, и на фантасмагорическую сумму. Абсурдность обвинения была демонстративной. Заседания были открытыми. На них все лето ходили писатели, журналисты, в том числе и иностранные, публиковались подробные отчеты, очерки о впечатлениях из зала суда.

«Кафкианский» характер суда подчеркивали многие. Что имелось в виду? Что целью суда — причем суда уже не в правовом смысле, а как театрально-экзистенциальной постановки — было формирование такого узла в общественном сознании, который начинает мыслить себе «вину» в отрыве от права. Право не имеет значения для установления вины. Наоборот: целью всей постановки является утверждение всеобщей вины, вины как таковой. Здесь неважно, признает ли конкретный подсудимый свою вину или нет; чем абсурднее обвинение — тем лучше с точки зрения формируемого результата. Потому что результатом является не наказание конкретных лиц, а погружение всего общества — и каждого человека — в новое состояние. Собственно, это сновидческое состояние и передано у Кафки и Набокова. Смысл его в том, что человек оказывается внутри непрерывного суда над собой. Смысл самого суда ему неясен, поскольку предмет вины размыт сновидением, но при этом весь горизонт внутреннего мира человека состоит из этого суда, ожидания приговора и в конечном счете признания своей экзистенциальной вины, не связанной с конкретным преступлением, за которое его судят.

В конечном счете виновными оказываются все. Или, как написал Шаламов, наоборот (что одно и то же): «В лагере нет виноватых».

Кафкианский суд — это суд настолько абсурдный и выведенный за границы правовой и моральной рациональности, что подсудимый должен как бы признать, что все персонажи суда — это часть его внутреннего мира. И это он сам — внутри своего сновидения — судит самого себя и вменяет вину сам себе. Он должен сам для себя отделить всякую правовую сторону происходящего от своей неизбывной экзистенциальной вины (к чему и вел дело Сталин, играя с Бухариным, как кот с мышью).

Что дальше? Дальше, как показал Агамбен, возникает ситуация, хорошо знакомая всем, кто сталкивался с вышедшими на свободу жертвами сталинских репрессий. Рассказывать нечего, потому что «кто же в это поверит?!». Для человека, попавшего в пространство Аушвица или ГУЛАГа, открывается иной мир, по ту сторону права и морали, то, что Примо Леви назвал «серой зоной», а Агамбен — «голой жизнью». Для описания этого мира нет слов. Ты пытался выжить для того, чтобы хотя бы свидетельствовать. Но свидетельствовать о чем? Речь парализуется перед лицом реальности, о которой ты должен свидетельствовать. На втором процессе Ходорковского адвокат Клювгант говорил: «В приговоре содержатся заведомо нереализуемые, противоречащие природе вещи». Репортер писал: «Клювгант цитирует приговор и называет его фантасмагорическим».

Второй процесс по «Кировлесу» в этом отношении еще более выразителен. Он построен на том, чтобы полностью повторить обвинение прошлого суда, вынести ровно тот же приговор. И что важно, все это происходит не просто в ответ на решение Европейского суда и российского суда высшей инстанции, отменивших предыдущий приговор. Важна демонстрация самой параллельной логики: мы признаем решение этих судов, их мнение как бы включено в контур сюжета, но при этом мы повторно выдвигаем то же обвинение и демонстративно зачитываем прошлый приговор.

Это отчетливо напоминает мир «Приглашения на казнь» Набокова, где есть замечательный сюжетный ход: герой, сидящий в камере в ожидании приговора, вдруг слышит звуки подкопа — и, когда кусок стены рушится, из пролома появляются его сосед — подсадная утка — и директор тюрьмы. Эта же идея включена и в «Процесс» Кафки: показать, что любые события и персонажи, связанные с возможной свободой и избавлением от абсурда так называемого суда, — они встроены внутрь бесконечного судилища, являются лишь частью самого замысла того лже-Демиурга, который создает все сновидение.

Поскольку правовая сторона процесса, как уже ясно участникам и наблюдателям, игнорируется самим судом, то раздается вопль: «Каким судом судите, тем и вас будут судить!» Но этот переход с языка права на язык христианской морали воспринимается самим лже-демиургом с хохотом. Это возражение уже включено им в канву сюжета. Именно об этом и написал Примо Леви: лагерный офицер в ответ на слова заключенного «Ведь вас будут судить за эти злодеяния!» ответил с улыбкой: «Кто? Никто из вас не выживет. А если кто-то и выживет и начнет рассказывать, ему просто не поверят». Интересно, что в эту канву встроен и весь сюжет с «делом Рустема Адагамова». Как все помнят, против него демонстративно возбудили дело по событиям вне юридисдикции российского правосудия. В этой заведомо антиправовой ситуации следствие еще и игнорировало норму, касающуюся сроков передачи дела в суд. Адагамов попал в ситуацию, когда следствие и не прекращено, и не закрыто. Это был первый этап кафкианского сновидения. Когда через некоторое время адвокаты попытались все-таки выяснить: «Где дело?», — следствие сообщило, что давно передало его в прокуратуру. Попытка найти его в прокуратуре не увенчалась успехом. Но прокуратура не может подтвердить, что дело закрыто. Поскольку его как бы и нет. Таким образом, возникла ситуация, прямо описанная Кафкой и Набоковым: дела нет, следствия нет, но человек находится внутри воображаемого непрерывного следствия и непрерывного суда. Подсудность становится для него экзистенциальном фактором. Вина ничем не подтверждена, но ее невозможно и снять.

После Шаламова, после Агамбена, после того, как описаны последние дни Бухарина и стали известны его предсмертные письма, мы понимаем, что означает стратегия, которая лежит в основе второго процесса над Ходорковским, второго суда по делу «Кировлеса» и ситуации с Адагамовым.

Дело не в том, чтобы осудить человека. И даже не в том, чтобы казнить его, лишить жизни. Наоборот: стратегия в том, чтобы переместить человека в «серую зону», где трансформировались представления о добре и зле, переместить в такую «зону выживания», где он окажется виноват уже по факту самого выживания и будет лишен даже возможности свидетельствовать об иррациональности происходящего и о том, в чем он — и все мы — оказались.

Надо сказать, что и Джорджо Агамбен (1942 г.р.) — самый глубокий из ныне живущих исследователь «голой жизни» в Аушвице и ГУЛАГе, и Стивен Коэн (1938 г.р.) — самый известный исследователь жизни Бухарина из ныне живущих, по-прежнему пишут, следят за мировыми событиями. И хочется спросить их обоих: понимают ли они, с чем мы тут сталкиваемся? Что означает, с их точки зрения, стратегия, лежащая в основе второго процесса Ходорковского и второго процесса Навального? Какая в основе этих процессов «политическая теология»?  Думаю, такой ответ нам был бы нужен.



Оригинал

Есть в словаре современного русского языка такие довольно распространенные имена прилагательные, как «советский» и «российский».

Одно из них в силу ряда известных обстоятельств, имевших место в конце прошлого века, вроде бы уплыло за исторический горизонт, хотя и в наши дни оно время от времени актуализируется в самых различных, иногда неожиданных ситуациях и историософских контекстах.

Второе, казалось бы, относится непосредственно к нынешней реальности, но время от времени в поисках ускользающей идентичности оно удаляется в непролазный исторический бурелом, туда, где чудеса, где леший бродит, где ступа с Бабою-Ягой, где князь Владимир с царем Иваном и товарищем Сталиным рядком стоят на трибуне Мавзолея и приветствуют проходящие мимо них толпы ликующих россиян.

Некоторая семантическая размытость обоих этих слов иногда чревата заметной деформацией дискуссионного поля.

Понятно, что, когда в разных контекстах, в разных разговорах и дискуссиях произносится слово «российский», в большинстве случаев имеется в виду не конкретное обозначение конкретной страны, носящей это имя, а лишь ее образ, точнее, различные ее образы, как правило, смутные и расплывчатые, подернутые дымкой плохо переваренной фантазийной истории. Особенно это заметно, когда речь идет о «российских интересах» или «российских ценностях».

С «советским» все несколько проще. Хотя бы потому, что в годы интеллектуального и гражданского становления людей моего поколения весь ворох явлений и понятий, которые маркировались как «советские», уже вполне утрамбовался, уплотнился, стал более или менее очевидным и казался уже не слишком противоречивым и сложным.

У слова «советский», как, впрочем, и у многих других слов, было немало значений. Но так или иначе все они сводились к двум.

Одно было, так сказать, объективным. Мы все были гражданами государства, которое называлось Советским Союзом. Мы учились в советских учебных заведениях и работали на советских производствах и в советских учреждениях. Мы ходили в советские магазины и покупали там советскую продукцию, если, конечно, не удавалось разжиться импортной.

От прочих названий государств слово «советский» отличалось прежде всего тем, что оно само по себе не несло в себе ни географической, ни этнической информации.

Любопытна еще и некая топонимическая нелепость, заключавшаяся в том, что в состав «советского» входило иногда и другое «советское», поменьше. В каждом советском городе были Советские улицы и Советские площади. В советской Москве существовал Советский район. А также – гостиница «Советская», напротив которой располагалась знаменитая шашлычная, по чисто топографическим обстоятельствам прозванная завсегдатаями «Антисоветской».

В бывшей Восточной Пруссии, а ныне Калининградской области, существовал и существует поныне город Советск, бывший Тильзит.

Впрочем, это не такая уж нелепость, если вспомнить про другое основное значение этого слова. Это значение субъективное. Качественное прилагательное. Можно сказать, эпитет. «Советское — значит отличное», — чеканно сообщали городу и миру многочисленные плакаты и лозунги.

Оба эти значения то сплющивались, то расслаивались в сознании, и то или иное из них проступало лишь в конкретном контексте.

«Ну, ты ведь советский парень, а ходишь как чучело. Ты ведь советский парень?» — риторически спросил в году примерно 75-м вполне добродушный милиционер, остановивший меня посреди улицы по случаю моих длинных волос и веревочной сумки через плечо и попросивший показать паспорт. «Конечно, советский! — с готовностью подтвердил я. — Вот же паспорт!» «Да я не об этом!» — сказал милиционер. «А я — об этом», — сказал я.

Что называется, поговорили. Он вернул мне паспорт и пошел дальше. Ну, и я пошел дальше. Но, кажется, мы друг друга поняли.

Примерно в те же годы мой товарищ побывал на родительском собрании в школе, где училась его дочь. Классная руководительница, у которой, в общем-то, к девочке особых претензий не было, напоследок сказала ему: «Но вот знаете, какое-то у вашей Кати бывает иногда… Не знаю, как точнее сказать… Ну, в общем, какое-то несоветское выражение лица».

Кому-то может показаться, что это определение туманно и требует разъяснений. Но человеку моего поколения и сходного с моим социального и культурного опыта оно представляется вполне понятным и вполне конкретным. Потому что я до сих пор помню «советские» выражения лиц, советские интонации речи, советскую мимику и жестикуляцию и даже советскую походку. Да и как тут забудешь, если все это через много лет после «всего этого» то там, то сям вылезает из халтурно заштукатуренных щелей нашей социальной реальности.

И все это практически невозможно описать и сформулировать. Все это является нам лишь через непосредственный чувственный и социальный опыт.

Со словом «российский» явочным путем происходит то же самое. Есть «Россия» как объективное географо-политическое понятие, к которому оценочные категории в принципе применимы быть не могут. Россия — это одно из государств современного мира. Площадь такая-то. Протяженность границ такая-то. Численность населения по результатам последней переписи такая-то. Столица такая-то. Государственное устройство такое-то. Денежная единица такая-то. Лесов, полей и рек столько-то. И более или менее — всё.

Объективно существует российский народ как арифметическая совокупность граждан разных национальных и этнических групп, разных возрастных и образовательных категорий, разных профессий и родов занятий и совершенно разных — что в данном случае самое существенное — взглядов на собственное государство и оценок его деятельности, разных мнений о его прошлом, настоящем и будущем.

Но нет, представление о «российском» как о гомогенном, нерасчленимом понятии все равно существует и напоминает о себе с некоторой, на мой вкус, избыточной настойчивостью.

Главные же коммуникативные затруднения начинаются тогда, когда оба эти слова — «советский» и «российский» — нагружаются приставками «анти-».

Слово «советский», как я уже упоминал, никогда не было ни географическим, ни этническим понятием. Поэтому решительно дистанцироваться от него было просто, хотя и небезопасно.

С «российским» разобраться сложнее. Для начала надо четко договориться о разграничении значений. А как тут договоришься, когда даже с пресловутым разделением властей ничего не получается?

В наши дни необычайно трудно выстраиваются некоторые понятийные оппозиции.

Одной из самых фатальных можно считать оппозицию «российский — антироссийский», которой необычайно широко пользуются многочисленные и разнообразные носители лоялистского дискурса. Им-то, конечно, легко. Потому что у них все просто. Потому что у них все, что не соответствует их картине мира, носит наклейку «антироссийский». Но я не про них. Я про нас.

С «советским — антисоветским» было куда проще и понятнее. Я был и остаюсь человеком безусловно антисоветских взглядов. И в этом случае внешнее и внутреннее определения вполне совпадают.

А вот когда тот или иной мой недоброжелатель или даже более или менее уважительный оппонент с легкостью квалифицирует свойственную мне систему взглядов и убеждений как «антироссийскую» или, пуще того, «русофобскую», я никак не могу с ним согласиться. Просто хотя бы потому, что под словами «российский» и, соответственно, «антироссийский» я понимаю совсем не то, что он. Хотя и знаю, что он имеет в виду.

Кое-что я действительно не люблю, это правда. И я даже, в принципе, могу более или менее коротко сформулировать то, к чему я отношусь неприязненно. В «российском» — именно так, в кавычках — я прежде всего не люблю все то, что есть в нем «советского». Такая вот моя «русофобия», если угодно.

Я понимаю, что «антироссийский» в данном случае — это всего лишь обновленный синоним «антисоветского», но привыкнуть к этому, смириться с этим пока не получается. Потому что мы тут имеем дело с терминологической ловушкой. Потому что свою «антироссийскость» я, например, не могу признать никаким образом. Даже на уровне самой примитивной логики. Как это я, мои многочисленные друзья и еще более многочисленные единомышленники можем быть антироссийскими, когда по всем показателям, включая биографические, да и просто юридические, мы являемся как раз именно что российскими? А какими же еще?

Синонимы, да. Но кое-что объясняет и такое понятие, как омонимия.

Есть лук, который едят, а есть лук, из которого стреляют. Есть коса, которую заплетают, а есть такая, которой косят траву. Есть слово «российский», которое я без малейших сомнений применяю к себе самому. Потому что да, я российский гражданин, и я российский литератор, и я житель российского города Москва. А есть какие-то «российские геополитические интересы», которые ко мне не имеют ни малейшего отношения. И это уже не разные значения одного и того же слова. Это вообще разные слова, хотя и звучащие одинаково. То есть омонимы.

Впрочем, все это едва ли понятно тем, чье воображение не способно вместить больше одного значения любого слова. И тем более это совсем непонятно тем, кто слово «омоним» склонен образовывать от очень ему понятного и ставшего почти родным слова «ОМОН».

Но они пусть пока подождут. Тут самим бы сначала разобраться.

Оригинал

На сайте Republic.ru недавно была опубликована статья Владимира Пастухова, озаглавленная «Революция неравенства» и посвященная настолько широкому кругу проблем, что определить предмет этой статьи можно разве что строкой из старой русской рок-песни: «Думать хотелось о  чем-то глобальном». Главное достоинство подобных трудов — то, что в них непременно попадается какая-нибудь мысль, которая обращает на себя внимание. Это происходит не в силу каких-то достоинств текста, а просто потому, что мыслей очень много, они идут буквально наплывом, в  результате чего повышается статистическая вероятность того, что какая-то из них покажется интересной. Меня, например, заинтересовала мысль Пастухова о том, что на смену имеющейся ныне в мире модели социального устройства должен явиться социализм, и не простой (воспоминания о  котором в моем поколении еще живы, хотя для младших поколений, кажется, это уже героическая мифология), а «с человеческим лицом» и глобальный.

Надо отдать должное Пастухову: он не сам до такого додумался. Идейную основу статьи образуют некоторые выводы и предположения знаменитого французского мыслителя Тома Пикетти. Называю его мыслителем просто потому, что по профессии он экономист, но сам себя считает скорее социологом и историком. Слава Пикетти ныне столь велика, что многие признают его законным преемником другого мыслителя-многостаночника, Карла Маркса. Сам Пикетти, правда, от этой чести кокетливо отказывается и  даже признается, что сам-то он «Капитала» Маркса так и не осилил — трудно для чтения. Как выражаются блогеры, много букв. Однако главная на данный момент книга Пикетти, по странному совпадению называющаяся «Капитал в XXI веке», по объему не уступает первой паре томов исходного «Капитала» и, надо признать, значительно более скучна и неудобочитаема.

Дело в том, что (вопреки впечатлению, которое может сложиться из  вышесказанного) Пикетти — настоящий ученый, очень добросовестный. В этом качестве он все-таки экономист. Обработав гигантскую массу лонгитюдного статистического материала по налоговым поступлениям в странах, которые сейчас считаются экономически развитыми, Пикетти показал, что доход на  капитал растет, во-первых, быстрее темпов экономического роста, а  во-вторых, быстрее, чем заработные платы. Не то чтобы эта мысль была какой-то совершенно новой и неожиданной, но в экономической науке есть влиятельное теоретическое построение, известное как «кривая Кузнеца», где постулируется иное. Думаю, апологетам теории Саймона Кузнеца и ныне есть что возразить, но  их позиции серьезно пошатнулись, потому что в научной обоснованности этого вывода Пикетти не откажешь.

Здесь заканчивается наука и  начинается нечто более интересное. Из теории Пикетти с очевидностью вытекает то, что по мере развития капиталистической экономики увеличивается социальное неравенство. А поскольку сам автор следует довольно-таки левым взглядам, то за рамками своего экономического анализа он не удерживается от спекуляций о том, что в дальнейшем неравенство достигнет непомерно высокого, неприемлемого уровня, и это будет сказываться на политической жизни. В частности, слишком высокий уровень неравенства сделает невозможной современную либеральную демократию, которая предполагает наличие серьезных ресурсов у  экономически непривилегированных слоев населения. Каких-то ясных рецептов спасения демократии Пикетти не дал, однако он несколько раз публично высказывался о  том, что ситуацию могло бы улучшить введение глобального прогрессивного налога на капитал. Именно эту идею и популяризирует в своей статье Пастухов.

Я не экономист, и поэтому не могу подтвердить или опровергнуть правомерность научных выводов Пикетти. По поводу политики мне есть что сказать. Но, поскольку я и сам сейчас нахожусь за пределами научного поля, начну с визуального образа. С детства помню комическую серию датского коммунистического карикатуриста Херлуфа Бидструпа. Сначала изображены убогие бедняки эпохи первоначального капиталистического накопления с мешочками денег, на которых нарисованы единички, а рядом стоит вальяжный джентльмен той же эпохи с большим мешком, на котором написано 10 000. Дальше идут еще три картинки. Эпохи и  антураж меняются. На последней картинке изображены типичные (для 50-х годов) представители среднего класса с мешочками по 1000 у.е., а рядом с  ними — капиталист, почему-то в кепке, на гигантском мешке которого красуется сумма 10 000 000. Это почти по Пикетти, с той только разницей, что у Пикетти неравенство растет прогрессивно, а не пропорционально. Но, возможно, Бидструп просто экономил газетное пространство и поэтому не захотел пририсовывать капиталистам слишком большие мешки. Нули ведь  занимают место.

Более фундаментальная разница между Пикетти и  Бидструпом состоит в том, что, будучи правоверным коммунистом, последний вовсе не рассматривал эту картинку как иллюстрирующую несовместимость неравенства с демократией. Он твердо знал, что буржуазная демократия — это политический строй, основанный на социальном неравенстве и служащий его поддержанию. Идея Пикетти о том, что неравенство может угрожать демократии, показалась бы Бидструпу до смешного странной.

И  знаете, до известного предела я согласен скорее с Бидструпом, чем с  Пикетти. Социальное неравенство — неустранимая черта капитализма. А  поскольку демократия — это строй, органически связанный именно с  капитализмом, то отрицать возможность демократии в условиях глубокого и  прогрессирующего социального неравенства — значит грешить против истины. В конце концов, Пикетти сам же и доказал, что неравенство возрастало почти всегда, за исключением пары кратковременных исторических эпизодов. И любому, кто мало-мальски знаком с историей современной демократии, известно, что зародилась и развивалась она именно в обществах, изображенных на первой картинке Бидструпа, в обществах нищебродов в  дырявых штанах и капиталистов в смешных треуголках. Во многих регионах мира эта картинка остается актуальной и сегодня. То, что в Бенине и Гане на нищебродах — футболки, а на богачах — костюмы от лучших европейских дизайнеров, дела не меняет. А между тем это вполне успешно функционирующие электоральные демократии.

Значит ли это, что беспокойство Пикетти по поводу судеб демократии в условиях нарастающего неравенства — пустой алармизм? Нет, не значит, но только потому, что речь в этом контексте должна идти не о перспективах, а о качестве демократии. Конечно, демократия в развитых странах обычно бывает получше, чем в Африке. Связано это, в частности, с тем, что в Западной Европе (и в несколько меньшей степени в развитых странах за ее пределами) сложились и достигли высокой степени институционализации вторичные политические институты. Прежде всего это партийные системы, которые в течение длительного времени позволяли поддерживать разумный баланс между интересами экономически доминирующих классов и  непривилегированного населения.

В последние десятилетия, примерно начиная с 90-х годов, эти системы оказались под угрозой. Ресурсы имущего класса, которые он может инвестировать в политику, стали слишком заметно превосходить мобилизационные возможности других социальных слоев. Ведущие левые партии старых времен либо распались, как это произошло в Италии и Японии, либо слишком срослись с интересами правящего класса, как это произошло в Германии при Герхарде Шредере, или в Великобритании при Тони Блэре, или во Франции при Франсуа Олланде. Резко снизилась политическая конкуренция, что нашло отражение в  известном понятии «картельная партия». А отсюда непосредственно вытекает нынешняя ситуация, в которой миллионы людей чувствуют себя отстраненными от политической системы, преданными сплоченной «элитой», заботящейся лишь о собственных интересах, и в знак протеста голосуют за  правых «популистов».

Здесь мы подходим к вопросу о социализме. Я  уже упоминал о том, что Пикетти не читал Маркса. А зря. Потому что у  Маркса действительно можно найти немало поучительного. В частности, когда поклонники приставали к нему с вопросами о социалистическом будущем, он всегда отделывался общими фразами, но если уж совсем доставали, то отвечал кратко: социализм — это не идеал и не состояние, к  которому надо стремиться, а действительное движение, которое устраняет текущее состояние1 . Эта мысль не была усвоена последователями Маркса, но она глубока и важна.

Социалистическое движение сыграло важнейшую роль в становлении как экономической модели современного капитализма, потому что без него не было бы социального государства, так и политической модели либеральной демократии, ибо она, согласно известному определению, представляет собой «институционализацию классового конфликта». Вслед за Марксом я не верю в социализм как в  идеал или в будущее состояние. Но я считаю необходимым политическое движение, которое отстаивало бы интересы экономически непривилегированных классов. В принципе, не так уж важно, будет ли такое движение называть себя социалистическим или как-то иначе и будет ли оно реализовываться в традиционной форме левых партий или в каких-то новых институциональных формах. Но меня глубоко беспокоит то, что ныне право на представительство этих интересов захватывают политики, которые по  своей природе глубоко им чужды, вроде Дональда Трампа или Марин Ле Пен. Массовый обман никогда не заканчивается добром.

Вот с этой точки зрения я и оцениваю идею о глобальном налоговом регулировании как панацее от бед современной демократии. Саму по себе эту идею я считаю здравой, и надо сказать, что в каких-то масштабах она начинает реализовываться уже сегодня. Стоит вспомнить о нарастающих ограничениях на офшоры. Однако делается в этом направлении очень мало, и вопрос состоит в том, почему это так. Ответ очевиден. Глобальное налоговое регулирование возможно только как результат совместного решения правительств ведущих стран. Стало быть, проблема не решится, покуда не  будет политической воли к ее решению.

И где же должна сформироваться такая воля? Конечно, на национально-государственном уровне. И только на нем. Больше просто негде. Если вспомнить историю, то  социалистическое движение всегда было международным, но успехов оно достигало ровно в той мере, в какой было способно утвердиться на  национальных политических аренах. Эта ситуация не изменилась. Если неравенство представляет собой проблему, то бороться за ее решение нужно в рамках национальных государств. Успех в этой борьбе естественным образом приведет к формированию более справедливых глобальных экономических условий.

Мое основное расхождение — если не с Пикетти, для которого идея глобальной налоговой реформы носит периферийный характер, то уж точно с Пастуховым, который именно на эту идею напирает, — состоит в понимании приоритетности задач. Можно сколь угодно велеречиво призывать к всемирной налоговой реформе, но эти призывы останутся тщетными именно потому, что предпосылки к такой реформе должны сформироваться на уровне отдельных стран. И если они действительно сформируются, то вокруг повестки дня, имеющей косвенное отношение к проблемам глобального налогового регулирования. Ставить их  на первый план — значит забалтывать реальные вопросы, которые важны для современных капиталистических экономик и демократических государств. А  забалтывание реальных проблем — это главный грех публичного интеллектуала.

Оригинал

Социальные медиа, казалось, были исполнением давнего пророчества. Изначальный энтузиазм, вызванный появлением соцсетей, был связан с тем, что они как будто венчали собой десятилетия борьбы человеческих, а не компьютерных, сетевых организаций за права граждан, особенно граждан непризнанных и отверженных. «Люди преодолеют бессилие своего одинокого отчаяния благодаря стремлению включаться в сети», — эти слова написаны совсем недавно, но их автор, Мануэль Кастельс, изучал и описывал «сетевое общество», когда создатели нынешних социальных медиа еще ходили в школу.

Главный прорыв, как виделось вначале, будет связан с возможностями самоорганизации, с тем, что горизонтальная координация, усиленная новыми медиа, поднимется на такую высоту, что власть профессиональных начальников и других традиционных вертикальных структур будет подорвана. В отличие от обычных вещательных СМИ сети благодаря интерактивности позволят задействовать в общественно-полезных делах энергию миллионов людей. Переход от односторонней модели вещания к взаимообмену информацией и идеями позволит, были уверены проповедники соцсетей, включить коллективный разум на полную мощность, примерами чего могут служить «Википедия» или ранние картографические сервисы.

И не то чтобы все сказанное оказалось неправдой. Наоборот: каждый из нас может пополнить знания благодаря бесплатному ресурсу, в том числе и «Википедии», а может и поучаствовать в создании статей, может сравнить качество услуг коммерческих фирм, узнать, кому и в чем нужна помощь, быстро организовать встречу или демонстрацию — тысячи сервисов пришли на службу разного рода общественным запросам. Но, дав власть самоорганизованным сообществам, включая экстремистские, социальные медиа дали власть не только им. Власть, которую сети увеличивают в геометрической прогрессии, — это власть тех индивидуальностей, которым удается привлечь к себе внимание миллионов обитателей сетей.

Командные высоты

Среди этих уникальных сверхпривлекательных, притягивающих клики личностей — такие «миллионники» социальных сетей, как Канье Уэст, Криштиану Роналду, Джоан Роулинг (см. рейтинг журнала Time). Журнал Vanity Fair пишет, что в прошлом году аккаунты в социальных медиа окончательно заменили большинству звезд пиарщиков, занимавшихся размещением историй и фотографий своих подопечных в журналах. Обо всех существенных фактах своих биографий звезды теперь рассказывают почитателям напрямую. Обладание таким аккаунтом позволяет и зарабатывать, и употреблять власть. Одно упоминание «обычного» человека в большом аккаунте может сделать его знаменитым, может вознести его социальный статус до небес, а может и разрушить. Конфликты мегазнаменитостей в тредах социальных медиа, не говоря уже об уходе кого-то из них из сетей, как в случае с Джастином Бибером или Ким Кардашьян, становятся новостями для традиционных СМИ, теряющих своих главных героев. 

Среди властителей дум, помимо футболистов, звезд популярной сцены, авторов бестселлеров и актеров, неизбежно оказываются политики. Господство, усиленное прямым доступом к гигантской аудитории, позволяет политику обращаться к своему избирателю, минуя профессиональные медиа. Но ладно бы страдали только медиа. Помимо них обойденными посредниками оказываются законодательные и судебные власти, бюрократические инстанции, экспертное сообщество, общественные организации и группы интересов — институты, которые призваны ограничивать исполнительную власть.

Президент Владимир Путин последовательно добивался возможности обращаться к обществу напрямую, минуя поначалу враждебные ему медиа, «неотрегулированный» парламент и коррумпированное чиновничество. Движимый этой изначальной установкой, Путин прошел удивительный путь от надежного функционера системы до главной российской звезды, стоящей высоко над системой.

Несмотря на постоянные разговоры о сходствах между Путиным и Дональдом Трампом, новым президентом США, различий между ними больше. Трамп — телевизионная звезда, пришедшая в политику; Путин — наоборот. Трамп — человек, давно освоивший приемы манипулирования медиа и другими институтами; российский лидер учился всему на ходу. США — государство, в котором сдержки и противовесы исполнительной власти заложены 200-летней традицией; в России такой традиции нет. Два лидера кажутся схожими, вероятно, в силу «медийности» подхода к управлению и нескрываемого презрения к посредникам в лице журналистов, чиновников и экспертов. Но и здесь разница велика: в России институциональные сдержки в 1990-е годы только формировались и никогда не были особенно популярны. Поставить их все — «ради дела» — в подчинение исполнительной вертикали было нетрудно. Американская же система гордится своими институтами и десятилетиями учит граждан других стран создавать такие же у себя.

Демонтаж институтов

Между тем парадоксальным образом за первые две недели у власти Трамп продемонстрировал более интенсивное, чем у Путина, презрение к традиционным СМИ, международным альянсам и собственным внутренним институтам, в том числе судебным. В борьбе за свой указ о запрете на въезд в США жителей семи преимущественно мусульманских стран (исполнение которого было временно приостановлено судом) Трамп на днях написал слова, которые трудно представить в устах американского президента: «Если что-то случится, обвиняйте судью и судебную систему». До этого мы стали свидетелями твиттер-ссоры между президентами. Президент США пишет в «Твиттере», что если Мексика не готова платить за стену на границе, то лучше не встречаться. А президент Мексики отвечает, что не приедет на запланированную встречу .

Понятно, что американские суды продолжат действовать, как и раньше. Понятно, что дипломаты со стороны США и Мексики все эти дни работали над тем, чтобы вернуться к переговорам (с момента обмена твитами президенты уже поговорили по телефону). Но теперь очевидно, что нет никаких гарантий, что психологическое давление на институты не прекратится и работа чиновников не пойдет в последний момент прахом из-за резкого президентского окрика размером не более 140 знаков. Медийное господство первого лица способно, как выясняется, даже в США подорвать доверие к инстанциям, чьи роли защищены законом и традицией. В этом смысле Трамп — настоящий революционер, при том что политика Путина скорее реакционна, чем революционна.

Медийность этой формы господства оказывается фактором не менее существенным, чем революционное политическое содержание. Принятие такой власти не равно любви. Оно связано с теми инстинктами, на эксплуатации которых построены социальные медиа в их современном виде. С одной стороны, это унаследованная от предков тяга обмениваться информацией о членах нашего племени. С другой — «страх пропустить что-то важное» (fear of missing out). Сетевые медиа и приложения тогда становятся успешными, когда формируют устойчивое привыкание. И самые популярные участники сети, с их миллионами последователей, суть главные приманки.

Социальная сеть — потому такая удобная метафора, что она естественна. Нет никакой натяжки в том, чтобы представить людей, живших до социальных сетей, в форме взаимодействия аккаунтов, потому что взаимодействие таким всегда и было. На уровне естественных групп связи вполне реально визуализировать в форме современной социальной сети — ровно как это сделал Михаил Зыгарь в красивом и убедительном проекте «1917: Свободная история».

Беда в том, что институционально сложные государства и общества как раз НЕестественны. Они представляют собой результаты сложной и осознанной работы, направленной на то, чтобы ограничить те самые инстинкты, которые заставляют нас сбиваться в группы и смотреть снизу вверх на недосягаемых властителей дум.



Оригинал

Автор: Александр Ратников

На следующий день после того, как миллиардер Дональд Трамп принес присягу в качестве президента США, страну захватили акции протеста. «Женский марш» в Вашингтоне собрал в несколько раз больше участников, чем инаугурация главы государства днем ранее. Протестующие выступали против президента, который находился на этом посту один день, успев лишь дать несколько символических поручений и указов.

Мобилизовать активистов на «Женский марш» косвенно помогли крупнейшие и наиболее влиятельные американские СМИ, которые уже несколько месяцев воюют с Трампом. Эта война — не просто удобное для восприятия черно-белое противостояние журналистов-искателей правды с политиком, которому есть что скрывать. Возможно, речь идет о смене всей политической культуры на Западе.

Соединенные Штаты рискуют стать жертвой осознания собственной исключительности, игнорируя опыт — пусть даже не всегда очевидный — других государств. И, например, история протестов 2011–2013 годов в России может предложить активистам в США и за их пределами ценный урок.

Показательно, что пока наиболее взвешенный и тонкий анализ феномена Трампа предлагают журналисты, ранее работавшие в России: колумнист Bloomberg Леонид Бершидский, бывший главный редактор GQ Михаил Идов, экс-главред радио «Свобода» Маша Гессен.

Разрушители легенд

Сравнения Дональда Трампа с президентом России Владимиром Путиным стали общим местом. В СМИ их обзывают популистами, эксплуатирующими образ сильного лидера. Основная интонация при этом — легкое презрение, однако она ошибочна. Трамп и Путин стали популярными политиками, обращаясь к широким слоям населения, к простым людям. Они помогали им справляться со страхами и давали надежду на стабильность и безопасность, как Путин, или на лучшее будущее, как Трамп. Популизм дал американскому президенту, как ранее до него российскому, легитимность. Не просто принес юридическую победу на выборах, а сделал их сакральным воплощением людских надежд. У СМИ и журналистов, даже легендарных, такого ресурса нет. Они предлагают своему читателю факты — и этим становятся опасны. Неприятная информация не просто угрожает популярности Трампа — она может лишить его доверия американцев. Именно оно, априорное доверие, позволяет избранному президенту создавать собственный нарратив. Трамп, как ранее до него Путин, предлагает свои версии событий. Читатель должен выбирать, кому он доверяет больше — СМИ или политику. Трамп и Путин зачастую выигрывают это соревнование.

Российские СМИ не могли не проиграть в схватке с Кремлем в 2011–2013 годах, однако эта борьба была неравной. Путину не пришлось бороться за доверие сограждан: Кремль (за редким исключением) просто прямо или косвенно стал влиять на крупнейшие телеканалы, газеты, журналы, онлайн-ресурсы. В США такая ситуация невозможна, но Трамп может положить конец политике факта. Людей стала больше волновать не информация, а отношение к ней. Кого больше любит американец: обаятельного миллиардера или благообразного скучного интеллектуала с кучей графиков и цифр?

И если в случае с российским президентом речь идет о влиятельной стране, то Трамп возглавляет единственную в мире сверхдержаву. Его успех в создании собственной реальности может вдохновить других западных политиков на схожие действия в собственных странах.

Радость хипстерского протеста

Народ дал власть Трампу и Путину, но он же может ее отобрать, ведь помимо противостояния президентов и СМИ может существовать конфликт главы государства и народа. «Женский марш» в Вашингтоне 21 января собрал по меньшей мере 470 тысяч человек. Акции протеста с таким же названием прошли и в других городах США. Их логика отчасти напоминала «Марш миллионов» 6 мая 2012 года. Тогда россияне выражали свое недовольство в связи с инаугурацией на следующий день Путина, правда, уже на третий президентский срок. Но формально Путин (как и Трамп) еще не успел ничего предпринять в качестве нового главы государства.

«Марш миллионов» и «Женский марш» объединяет стилистика. В обоих случаях речь идет о людях разных взглядов, объединенных неприятием одного человека и очень общими представлениями о том, «как надо». Участники обеих акций старались относиться к себе и ко всему мероприятию с иронией. Например, американцы высмеивали высказывания Трампа о сексуальных домогательствах и надели шапочки, напоминающие женские половые органы. «Моя киска тебя еще потискает», — гласил один из плакатов, обыгрывая самое непристойное высказывание президента США. Ироничные российские плакаты того времени также не раз обсуждались в СМИ.

Политизация общественной жизни в Соединенных Штатах после избрания Трампа привела к тому, что в «Женских маршах» приняли участие многие знаменитости, в том числе звезды Голливуда Мадонна и Скарлетт Йохансон. На митингах оппозиции в России в 2011–2013 годах также часто присутствовали и даже выступали известные актеры, телеведущие и публичные интеллектуалы.

Таким образом, не только Трамп в своем популизме отчасти похож на Путина — протестующие против него американцы напоминают россиян шесть лет назад. Их возмущение носит эмоциональный характер, в нем нет позитивной повестки, просто президент США объединил их против себя.

Демократы, ау!

Протест в России в 2011–2013-м не смог реализовать своих целей, потому что не организовался, не стал большой партией, общественным движением, ассоциацией. Ответственность за это несут как лидеры оппозиции, так и Кремль, серьезно ограничивший возможности россиян участвовать в общественно-политической жизни.

Оппозиция Трампу в США сейчас находится в том же положении, что протестующие россияне в 2012 году. Ее успех будет зависеть от способности к объединению и организации. Российские активисты не могли повлиять ни на Кремль, ни даже на оппозицию (ввиду ее отсутствия). Протест оказался за рамками властных институтов.

В США справиться с этой проблемой будет проще, но не стоит ее недооценивать. В большинстве статей об избрании или правлении Трампа говорится о его плохих отношениях со СМИ и урбанизированной образованной элитой. На этом фоне потерялись традиционные противники правых американских популистов — Демократическая партия.

Конфликты «Трамп против СМИ» или «Трамп против народа» пока всегда заканчивались победой первого, потому что происходили вне властных институтов. Сопротивлению (как называется оппозиция Трампу) нужно перенести протест в институциональную сферу — добиться, чтобы его голос звучал в Конгрессе, на штатном или местном уровне. Российские протесты 2011–2013 годов показали, что даже победа в борьбе за общественное мнение ничего не стоит, если она не превращается в выигранные выборы.

Оригинал

Глава МИД Германии Франк-Вальтер Штайнмайер написал статью, в которой выразил мнение о том, что миропорядку ХХ века пришел конец. Конец эпохи Штайнмайер связывает с победой Дональда Трампа на президентских выборах в США. Из совсем другого сегмента западноевропейского политического спектра ему вторит Марин Ле Пен, по мнению которой, избрание Трампа и в особенности Брексит нанесли смертельный удар по доминировавшему до сих пор «неолиберальному» устройству мира. Ужас перед происходящим и нарастающее волнение находят массу проявлений, от беспокойства глобальных инвесторов на Давосском форуме до интеллектуальной моды на рассуждения о заведомо непредсказуемых событиях, так называемых «черных лебедях», прибытие которых берутся предсказывать лишь отдельные особо одаренные индивиды. Наступает нечто новое, и оно страшит.

Будучи человеком с некоторым жизненным опытом, могу заметить, что подобные панические атаки — не обязательно, впрочем, сопровождаемые исключительно негативными эмоциями — происходили на моем веку много раз. Некоторое время назад один впечатлительный аналитик договорился даже до того, что не только эпоха, а и вся история закончилась. Закончилась, да и все тут. Но по накалу негативных страстей то, что наблюдается сейчас, более всего напоминает ситуацию почти сорокалетней давности, самый конец семидесятых годов. Правда, в значительно смягченном виде.

Многие россияне, напрочь забывшие об очередях за мясом и прочих прелестях позднесоветского быта, ныне вспоминают это время с ностальгией. И ведь есть что вспомнить. Именно тогда Советский Союз находился на пике своего величия. Не только сам он казался нерушимым, но и границы его восточноевропейской империи были незыблемы. Никто не сомневался, что одной лишь угрозы советской военной мощи окажется достаточно, чтобы подавить намечавшиеся волнения в Польше. Так оно и вышло. Собственно, у Советского Союза и не было границ. Афганистан и Вьетнам, Ангола и Южный Йемен, Никарагуа и Эфиопия — устанешь перечислять страны, лидерам которых довелось тогда приложиться к морщинистой щеке Леонида Брежнева.

Понятно, что советские успехи радовали не всех в мире. Советским людям это было не очень заметно, но общее мнение на Западе состояло в том, что ядерная катастрофа почти неизбежна. А она означала бы вполне реальный, отнюдь не символический конец истории. Однако и на подходе к скоротечному, мучительному концу ничего хорошего не предвиделось. Вся вторая половина семидесятых ознаменовалась исключительно тяжелым экономическим кризисом. Пришедшая на смену провальному руководству Ричарда Никсона новая американская администрация, возглавлявшаяся Джимми Картером, с очевидностью не справлялась с проблемой. То же самое можно сказать и о большинстве правительств Западной Европы. Политический терроризм принял масштабы, вполне сопоставимые с нынешними. Неудивительно, что влиятельные деловые журналы публиковали статьи о том, что западная демократия, скорее всего, не переживет восьмидесятые, а хитроумный Збигнев Бжезинский тогда (как, впрочем, и сейчас) рассуждал об «упадке Запада».

Западная демократия, как мы теперь знаем, справилась. Вместо нее на свалку истории попал Советский Союз вместе со всей своей нерушимой империей. И, конечно же, нынешний кризис Запада — жалкая тень того, что наблюдалось тогда. Но сходство налицо, и оно особенно бросается в глаза именно потому, что в роли потенциального могильщика старого миропорядка многие вновь видят Россию. Опять-таки, влияние России на мир не идет в сравнение с той действительно глобальной ролью, которую играл СССР. Достаточно сравнить тогдашнюю советскую клиентелу на западе, массовое и влиятельное во многих странах коммунистическое движение, с несколькими сотнями тысяч фанатов телеканала RT и десятком маргинальных политиков крайне правого толка, которых российское руководство может с уверенностью числить в друзьях.

Хочу подчеркнуть: мораль вышесказанного вовсе не сводится к трюизму о том, что ничто не ново под луной. Мир обновляется. Иногда это радует, чаще — пугает. И если из недавней истории можно извлечь уроки, то лишь относительно самой общей логики этого постоянного обновления. Об этом и поговорим.

Что происходило на Западе в конце прошлого века? Я согласен с тем, что в семидесятых наступил настоящий, глубокий кризис глобального политического порядка. Истоки кризиса были связаны с неспособностью правящего класса крупнейших индустриальных демократий решить проблемы своих стран приемлемым для большинства населения способом. Но именно потому, что эти страны были демократиями, решение нашлось. Для этого потребовалось не так уж много: просто смена власти путем выборов. Немногие из правителей семидесятых вошли в следующее десятилетие. В США на смену либеральному демократу Джимми Картеру пришел консервативный республиканец Рональд Рейган, в Великобритании наступила эпоха Маргарет Тэтчер, в Германии консерваторы сменили социал-демократов, а во Франции впервые с конца сороковых у власти оказалась по-настоящему левая коалиция социалистов и коммунистов.

Такое же обновление власти происходит на Западе и сейчас. Происходит оно по той же причине, что и тогда: правящий класс западных стран не справился с управлением. На смену турбулентности конца прошлого века пришло беспрецедентное процветание. Экономический рост и технологическое развитие мировой экономики, освободившейся от оков гонки вооружений, привели к небывалому росту общественного богатства. А вместе с этим — и, пожалуй, опережающими темпами — росли аппетиты правящего класса. Наверное, ничто не иллюстрирует эту мысль лучше, чем безумная финансово-экономическая политика, проводившаяся в 2001–2007 годах в Соединенных Штатах. Не было недостатка в предупреждениях о том, что добром это не кончится. Но когда речь идет о небывалом по историческим меркам обогащении, к предупреждениям не прислушиваются.

Золотой дождь иссяк в конце прошлого десятилетия, но аппетиты правящего класса остались. Он почти ничего не потерял. Он продолжал вести свой обычный бизнес и, надо сказать, в чем-то преуспел. Последствия кризиса могли быть хуже. Не знаю, помог ли тут накопленный за предыдущее десятилетие запас прочности, или дело в управленческих способностях Барака Обамы, но до коллапса мировой экономики не дошло. Однако для массы американцев и европейцев это были неприятные годы. А вот правящий класс стал еще богаче, и не только в абсолютных, но и в относительных терминах. Люди видели, что правящий класс позаботился о себе, но не о них. Более того: возможно, он позаботился о себе за их счет. Отсюда Трамп, Брексит и прочие недавние события.

Демократия позволяет сменить власть быстро и своевременно, не дожидаясь, когда падишах умрет. В условиях кризиса это — колоссальное преимущество. Старая добрая мысль о том, что «коней на переправе не меняют», совершенно не работает просто потому, что любой кризис — это не просто сумма непредумышленных ошибок, а сумма ошибок, в которые инвестированы собственные интересы тех людей, которые стоят у власти. Исправить такие ошибки может кто-то другой, но не тот, кто их совершил. Разумеется, новые правители тоже будут ошибаться, но по-своему.

Здесь мы подходим к вопросу о цене, которую приходится платить за своевременную и безболезненную смену власти. Основное правило демократии состоит в том, что она отводит роль арбитра при решении вопроса о власти народу. На самом деле другого способа не существует. Если бы этот вопрос был отдан на откуп правящему классу, внутри которого стратегическое преимущество всегда принадлежит действующему правителю, то смена власти была бы чрезвычайно редкой и болезненной процедурой. Без народа тут не обойтись. Но свой выбор народ делает из набора альтернатив, которые ему предлагает правящий класс.

В каком-то смысле Дональд Трамп может показаться воплощением всего самого отвратительного, что принесли с собой нулевые годы. Богатство напоказ, демонстративный имморализм, беспринципная прагматичность — это, в конце концов, именно те черты правящего класса, которые привели Америку к кризису. Но для многих избирателей оказалось важнее другое: то, что Трамп, по крайней мере, демонстрирует эти качества без лицемерия. А если он в этом не врет, то вполне возможно, что и к его обещанию поставить народ во главу угла политической жизни следует отнестись всерьез.

Я не симпатизирую Трампу. Вполне возможно, что его пребывание у власти станет только эпизодом, и не самым удачным, в процессе обновления Запада. Может получиться и иначе. Риторика Трампа, особенно внешнеполитическая, многим не без оснований кажется реакционной и националистической. Но нужно видеть, что прогрессивный проект глобализации и либерального интернационализма, которого придерживалась администрация Обамы, не смог в должной мере учесть того факта, что на сегодняшний день демократия остается формой национально-государственного устройства. А это значит, что первоочередная задача политического руководства — заботиться о собственном народе. Такой заботы многие американцы не чувствовали.

В то же время этот проект в какой-то момент стал препятствовать решению задач, стоявших перед Соединенными Штатами на мировой арене. Об этом свидетельствует слабость, которую проявили США в связи с кризисами в Сирии и Украине. Поэтому я с пониманием отношусь к заявленному Трампом тезису о первенстве интересов Америки. Иного и не может себе позволить демократический лидер. Справится ли Трамп — отдельный вопрос.

Но то, что демократия в очередной раз оказалась способной к самообновлению, к радикальной смене приоритетов, можно только приветствовать. И — опять-таки в очередной раз — авторитарная Россия показала, какую роль она играет в этом процессе. Наша страна — глобальный провокатор, причем здесь я это слово употребляю скорее в положительном смысле: провокатор перемен. В свое время возраставшая мощь Советского Союза сыграла стимулирующую роль в изживании кризиса семидесятых. Еще раньше советский социалистический эксперимент оказал решающее влияние на формирование современного западного социального государства. Нечто подобное, хотя и в неизмеримо меньших масштабах, происходит и сейчас. Попытки России побудить мир к чему-то новому никогда не проходили бесследно. Впрочем, очевидно и то, что сама Россия в итоге всегда оставалась у разбитого корыта.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире