gundofar_2

Артур Аршакуни

10 февраля 2016

F

Случилось мне на праздниках попасть в реанимацию по поводу инсульта. Насмотрелся, конечно, всякого — от  легкого онемения кончиков пальцев до тяжелого паралича и комы, из которой кое-кто из бедолаг так и не вышел.

Но я не об этом.

Больница — это всегда повод пересмотреть свои жизненные принципы, произвести им ревизию и переоценку. Например, известное выражение «На миру и смерть красна». Это ведь только половина правды. (Народная мудрость всегда лукава и, как правило, подчеркивает какую-то одну деталь, прочее благоразумно оставляя в тени). Если смерть на миру и красна, то  жизнь на миру отвратительна! Она унизительна и позорна. Жизнь на миру — это жизнь бомжа в подворотне, безногого инвалида, просящего милостыню в электричке, слепца на переходе метро, юродивого у церкви.

Или инвалида в больничной палате.

Вот о нем я и хочу рассказать.

Володя Ф. (фамилию по этическим соображениям не раскрываю) провел в реанимации в коме несколько дней под капельницами и трубочками через нос, потом его перевели к нам. Выдали какое-то жуткое облачение — треники и неопределенного цвета фуфайку. Он и сам этому был удивлен, но кроме мычания мы от него ничего не услышали. У него была полностью парализована левая половина тела. Практически отсутствовала и речь. Уходя немного в сторону, я получил подтверждение читанным в свое время материалам на психологические темы — о том, что человеческое в мозгу человека напоминает луковицу, т. е. расположено слоями. Самый верхний — это игра на скрипке и тензорное исчисление. Самый нижний — правильно. Ненормативная лексика. Она совсем не пострадала и звучала по поводу и без. А вот с более верхними слоями случилась беда. Володя не мог выговорить свое имя, забыл фамилию, забыл обыкновенный счет, дни недели и многое другое…

В больничной палате, как в бане, все равны. Все пациенты — боцман дальнего плавания и предприниматель, заводской бетонщик и безработный — бросились откармливать Вовчика содержимым своих тумбочек и заниматься с ним. Он освоил счет до тридцати, мог уже связно выговорить свое имя, перечислить названия месяцев…

Из расспросов Вовчика выяснилось, что он живет в деревне в пятнадцати километрах отсюда, с женщиной, хозяйкой дома, который он отстроил своими руками, но в котором не прописан. У него в паспорте вообще не было прописки. Мозговой штурм палаты дал три детективные правдоподобные версии этого, но за неимением места о них не будем.

Вовчик был мастер на все руки, работал на местной лесопилке, брался за любую халтуру. По его словам, обставил дом он сам. Припасы-запасы тоже были. Даже если поделить его информацию на два и десять, выходило, что крыша над головой у него была, была и женщина, которая его любит и за ним приедет. Палата наша стала строить планы, как мы закажем такси и оплатим его проезд до дома, но наш пыл остудили: а если таксист его высадит и уедет, а в доме никого нет? Или вообще замок на дверях? Кто возьмет на себя ответственность за инвалида?

На следующее утро в палате появился синклит врачей и медсестер. Вовчику объявили, что срок его содержания закончился и его переводят в другую больницу.

Все наши психолингвистические занятия пошли прахом. У Вовчика началась истерика. На него было страшно смотреть. Он только рубил здоровой рукой воздух перед собой, как шашкой, и  повторял: «Б…! На х..!»

Его оставили в покое на один день.

А потом явились снова.

Его обманули. Ему сказали, что «Скорая» заедет сначала в его деревню. А если там никого не будет, то тогда — в  больницу.

Трогательное прощание я опущу.

А на следующий день медсестра нам сказала: дураки вы, дураки, разве вы не знаете, что его сожительница приезжала, пока Вовчик был без сознания, забрала одежду, а вместо нее привезла эти кошмарные треники и фуфайку, и написала заявление, что она не сможет прокормить его на одну свою пенсию и поэтому отказывается от него.

Так что «Скорая» отсюда прямо  направилась в другую больницу, в тридцати километрах отсюда.

Там его продержат, сколько по закону положено, потом передадут в следующую, — и так по кругу, пока он не окажется в приемнике-накопителе (!!!) для таких же бедолаг, и это уже — навсегда.

В общем, все законно. Ведь не может больница держать больного больше положенного срока, верно? А человек без прописки, без родни. Исчезновение его, как говорится, мироздание не поколеблет. Нет человека — нет проблемы.

А мне до сих пор представляется эта женщина, его сожительница, приехавшая в больницу и так и не зашедшая к нему. Представляется, как она с бабьей, нутряной, крестьянской практичностью (в хозяйстве все пригодится!) забирает его одежду, меняя ее на ужасные обноски, как берет лист бумаги и твердым почерком законопослушной пенсионерки пишет заявление об отказе от своего сожителя…

В чем корень ее поступка?

В бедности.

Всем фарисеям, кто дочитал до этого места, я советую заготовить бочки бла-а-ародного негодования, чтобы излить на меня. Потому что я буду говорить о том, что главная проблема России — это бедность. Главная вина — даже не сегодняшней власти, а всех форм власти во все времена в этой стране, удивительно богатой недрами, — ужасающее, немыслимое количество бедных, малоимущих и просто нищих людей.

Мне скажут: частный случай, подумаешь!

Ребята, просто представьте, что это произошло с вами, лично с вами, а потом повторите свои слова. А во-вторых, почитайте новости. СМИ полны сообщениями о женщине, прыгнувшей с балкона с малолетним сыном на руках, о мужчине, застрелившем из ружья жену и детей и покончившем с собой после этого, о подброшенных новорожденных младенцах и пр., и пр.

Что объединяет все эти случаи?

Бедность.

Бедность поощряет худшие черты в человеке и тормозит лучшие. Распространенная идея о том, что «бедный — значит, добрый» или «мы бедные, зато духовные» — веками отработанный пропагандистский наперсток для простаков, психолингвистическое программирование, цель которого — чтобы каждый был доволен своим стойлом и своей охапкой сена.

Все разговоры оппозиции о макроэкономике, об инновационных технологиях и прочем останутся прекраснодушными мечтаниями, если не изменится эта ужасающая статистика — от  четверти до трети населения страны живет в бедности или совсем рядом с ней. Поэтому, на мой взгляд, именно искоренение бедности является первоочередной задачей новой российской власти. Разумеется, не путем «экспроприации экспроприаторов» или раскулачивания. Более того, будущие перемены — это ради следующих поколений. А ведь голодный ребенок равнодушен к гаджетам и скрипке, шахматам и фигурному катанию.

Изменения начнутся не тогда, когда в мертвом водоеме на месте одной акулы (госмонополия) создадут пять приватизированных акул помельче. А когда сначала создадут планктон — живой и саморазвивающийся, в котором хорошо будет вызревать рыбья икра, а потом — мальки, и так далее, подчиняясь естественным законам природы…

Вот только Вовчика жалко.

Как ты, Вовчик?

С некоторых пор я стал ловить себя на некой мистической связи, образовавшейся у меня с нашим Главным Железнодорожником. Началось это еще осенью, с двух небольших постов на «Эхе», в одном из которых я  возмущался несправедливым побором с граждан, заскочивших в электричку в  последний момент («Г-н Якунин, 11 рублей – не деньги?», посмотреть можно <a href=”http://www.echo.msk.ru/blog/gundofar_2/1183122-echo/”>здесь</a>), в другом – выражал скромное пожелание вернуть Царскому Селу его название вместо постыдного Детского («Духовные скрепы на 46-м километре», а это можно посмотреть <a href=”http://www.echo.msk.ru/blog/gundofar_2/1179242-echo/”>здесь</a>). И что вы  думаете? Неделей спустя после опубликования каждого из постов и поборы были отменены, и прежнее название вернулось! Понятно, так совпало. Это не мешало мне с  теплотой вспоминать отечественного рыцаря Золотого Костыля: вот, дескать, я написал, а он сделал… Приятно.

Но вот отгремело пиротехникой новогодье, а музыка играла недолго. Как-то на днях понадобилось мне к врачу глазному на предмет операции в Питер. Сажусь в электричку, дожидаюсь билетершу. И от нее узнаю, что цена на билет выросла. Ладно, к этому я готов и властью приучен. Тем более пенсионер. Но потом я от нее же слышу, что за оплату проезда в электричке дополнительно взимается штраф в 100 рублей! Свет очей моих, говорю я билетерше, в нашей Михайловке касса отсутствует как материальный объект, потому как сгорела лет десять назад. Ничего не знаю, ответствует мне она, нетерпеливо щелкая компостером. Тут остальные пассажиры загомонили, встав на мою защиту, так что охранник при билетерше, оказавшись в явном меньшинстве, не стал ввязываться в конфликт. Билетерша в итоге отступила, оставив меня в тягостных раздумьях.

Г-н Якунин, давайте займемся презренной арифметикой в  пределах жалких рублей и копеек. Росстат мне, законопослушному гражданину, утверждает, что инфляция за прошлый год составила 11,3 %. Ваше ведомство в  конце года объявило, что подорожание проезда будет проведено «с учетом инфляции». Итак, до Нового года полный, без скидок, проезд от Вырицы до  проспекта Славы стоил 105 рублей. Сейчас он стоит 121 рубль, т. е. на 15,3% дороже. Вам понятна моя логика? Кому мне верить – вам или Росстату? Потому что кто-то из вас врет.

Ладно. Соглашусь с тем, что вы, как рачительный хозяин, заложили в цену на билет с запасом – на инфляцию грядущую. Но откуда взялся штраф в 100 рублей? Если следовать той же логике и той же инфляции, с 11 рублей он должен был вырасти до 12 рублей 24 копеек. Но сто рублей? Почему тогда не нитка жемчуга?

Повторю то, о чем писал осенью, – этот побор незаконен. А потому в его взимании я вижу голый шкурный интерес. Особенно если прикинуть число пассажиров, успевших вскочить в вагон в последний момент, число вагонов и число электричек хотя бы в пределах Ленинградской области за день. Любой шкурный интерес вызывает мое крайнее неудовольствие. И крайнее неудовольствие конкретным шкурным интересом российских железных дорог я выражаю конкретно вам, как их олицетворению.

Г-н Якунин, я хочу быть правильно понятым. Не надо никаких благородных жестов. Есть люди, которым это противопоказано. В обществе вас воспринимают как опереточного злодея – спросите хотя бы у жителей Вологодской области. А я вовсе не хочу, чтобы после отмены этого побора в нашей области точно так же были отменены электрички. Поэтому не выпадайте из образа, это вам не идет, а мировую гармонию нарушает. Нарушение же мировой гармонии приводит к непредсказуемым последствиям. Не верите? Напрасно. Вот, скажем, было время, когда вашими стараниями к нам был доставлен Пояс Богородицы. И что? Под Челябинском шарандахнул метеорит. Потом вы с Благодатным огнем расстарались. Итог: всем нам — Херсонес с пробором, даром что сакральный. А бог, как известно, троицу любит. Поэтому напоследок хочу вам дать совет. (Для умного человека, знаете ли, советы от друзей и от врагов равны на весах, имя которым – мудрость.) Так вот я заклинаю вас Аполлоном и всеми его девятью музами, не  делайте третье доброе дело – ни в коем случае не раскрывайте никому свою зарплату! Пожалейте Россию.

А мы будем покупать билет на электричку в кассе заранее. А где кассы нет, там билетерши добрые. Пока еще.

22 декабря 2014

О вечном

Пока вы тут бегали со своими рублями, под собой не чуя страны, у нас соседка-старушка померла. Старичок ее  уже лет семь как преставился, а она вот только сейчас. Переехали они к нам всей семьей из Казахстана, причем давно уже, когда с социализмом покончили и за капитализм взялись. Сами поселились здесь, в поселке. А дети – в Питере, внуки уже на крыло встали, все как у людей. И тут такая оказия.

За поминальным столом зять, ну, то есть муж дочери старушки, рассказывал, как бегал с оформлением всех бумаг на  погребение. Ну, как обычно. Про городские страхи (а померла она в городе) рассказывать не буду, и про цены тоже – это запредельно и потому уже не интересно, как неинтересно все, что превышает порог человеческих ощущений. Старичок-то здесь похоронен, так что думать тут особо не приходится.

И вот идут они со смотрителем кладбищенских участков к нужной могилке и обнаруживают, что креста на ней нет. А то, что есть, это не крест, а обломки бруса, кое-как сваленные в кучку где-то на задах. Что такое? Не волнуйся, говорит смотритель и бодро шагает мимо огороженных могилок. И подходит к чьей-то, которая неподалеку. С крестом. Вот те крест, говорит. Тут, вишь, владелец (а как его назвать? «Собственник»? «Собственник могилы»? Жуть. «Правопреемник»? В общем, лингвистический тупик), владелец, значит, сначала крест поставил, а потом нормальный памятник, так что крест ему не нужен. Чего добру пропадать? Бери, если хошь. Зять начинает переминаться с ноги на ногу. Ну, говорит, как-то оно… Не нравится, соглашается смотритель и ведет к следующей. Во, гляди, еще крест на задах памятника, тоже, стал быть,  бесхозный. Тащи. Да он проволокой прикручен, возражает зять. Фигня, у меня кусачки есть, бодро говорит смотритель и действительно достает из кармана ватника кусачки. А то вот еще, гляди, могилка старая, вон памятник покосивши… Присмотреть некому, значит, и  не надо. Можно ведь памятник освежить, надпись зашлифовать и новую за…..... Мы только за работу возьмем, на камне сэкономишь! Давай, решай быстрее, говорит, потому как еще с твоей сосной надо разобраться. С какой такой сосной? Ну, той, что на могилке. Положено не больше одной. А у тебя их две. Валить ее  надо умеючи, по частям, чтобы не поломать ограды вокруг, согласен? Вот я и беру за сложный повал двадцатку. Но с тебя, как с хорошего клиента, возьму семнадцать. И все сделаю в лучшем виде. Ты только сучья, ветки и прочий мусор вывези. А что за «прочий мусор», спрашивает зять, тихо тоскуя. Ну, вишь, венки там-сям разбросаны, непорядок. Ты не боись, они жирные, горят хорошо, вывез и  спалил, все дела.

В общем, рассказывал это зять за  поминальным столом. Все ахали, дивясь хитроумию смотрителя, который из ничего, можно сказать, из благорастворения в воздушном пространстве заработал семнадцать тысяч, дровишки, которые продаст какой-нибудь пенсионерке тоже не  бесплатно, и от мусора избавился, уборка коего входит в его, на минуточку, обязанности.

Тему подхватила вторая дочка усопшей старушки, которая еще в казахстанской жизни вышла замуж за немца, а  потом, когда стали подступать последние времена, уехала с ним на ПМЖ в  Германию. У нас в Германии, рассказывает, каждый платит страховку за свое будущее погребение и за дальнейший за ней присмотр. Так что за свое место можешь не беспокоиться. Потом плата за тебя переходит к родственникам. А вот  если они платить перестанут, тогда по происшествии какого-то времени аренда места истекает, и оно переходит к другому. Ну, это ж колбасно-пивная Германия, там же одна бездуховность. В общем, осудили дружно гансов и налили по  следующей.

А я задумался. Сильно меня этот крест зацепил. И памятник. Раньше бы об этом не задумывался. Может, даже не  обратил бы внимания.

Но теперь мне из каждого утюга талдычат про сакральность и духовные скрепы. Только вот не складывается крест этот коммунальный, памятник беспризорный да венки жирные со скрепами, будь они хоть семижды духовными, не складывается, хоть ты тресни! Или одно, или другое. Да, чуть не забыл про особый генетический код. Но, как говорил ходжа Насреддин, если это кошка, то где же мясо? А если это мясо, то где же кошка? И как с этим стыкуется бойкая бабуля, торгующая гвоздиками у входа на кладбище, рядом с  парковкой, со своими советами безутешным родным и близким обламывать купленные цветы у самой головки – чтобы с могилы не унесли лихие люди и снова не  перепродали доверчивому человеку? И неужто нельзя на краю могилы сделать так, чтобы чаяния людей, пришедших сюда в скорбную минуту, не оказывались противу интересов людей, тех тут деловито поджидающих? И чтобы как-то из этого проистекало удобство всем? И чтобы как-то поделикатнее оно, а?

Сразу оговорюсь, что я не делаю глобальных выводов из мелкой истории. Делаю поправку в рассказе на некоторую аберрацию фактов под влиянием разнообразных поминальных напитков. Более того, допускаю, что где-то на просторах нашей бескрайней страны есть заповедные места, где полный порядок и со скрепами, и с особым кодом. Особенно, так сказать, встык между мирским и сакральным, непосредственно в обители печали и  юдоли скорби. И сильно надеюсь на читателей, которые расскажут мне об этом.

Пока же – грустно, ребята.

Я хочу предложить вам отвлечься в эти выходные от «Буков» и «Боингов», санкций и рецессий, скандальных выборов и отборных скандалов. Давайте поедем за город! Лето, погода чудесная, белые ночи заканчиваются…

Едем. Витебское направление – это туда, где Царское Село и Павловск. Поезд идет рядом с так и не подающей признаков жизни уже многие годы детской железной дорогой, рельсы которой уже тронула рука времени. Но не унывайте! Видите? На пути появился игрушечный локомотивчик. А ведь пару лет назад его не было. Значит, есть надежда, что дети нынешних детей испытают радость, неведомую нам, и проедут по этой дороге.

Родная и скромная флора Северо-Запада неторопливо расстилается по обе стороны пути ковром со всеми оттенками зеленого. Но что это? Наше внимание привлекает странное растение, немного напоминающее обычный дудник, но какое-то угловатое и – не смейтесь – наглое. А вот еще одно. А вот их несколько. После Павловска это уже целые заросли, захватывающие поля, опушки и поймы рек.

Знакомьтесь — Heracléum sosnówskyi – Гераклова трава, или иначе просто борщевик, в данном случае – борщевик Сосновского, названный так в честь исследователя Кавказа Д. И. Сосновского (1885-1952). В природе известно более 70 видов борщевика, из которых 40 произрастают у нас в стране. Некоторые – еще раз – некоторые из них съедобны, и до появления картофеля его добавляли в пищу, отсюда и название. А травой Геракла он назван как раз за свою внешность и характер: до 4-х метров высотой, невероятно продуктивный и фантастически живучий. Да, еще его называют Геракловой смертью, но об этом ниже.

Борщевик Сосновского привлек внимание наших ученых еще до войны как перспективное растение для заготовки силоса. Даже великий Вавилов приложил к внедрению борщевика руку, защитив по этому малоизвестному в то время растению две диссертации. Удивительно, но все ученые подчеркивали только плюсы борщевика, но ни один не упомянул о минусах. Может быть, потому, что внедрение борщевика кавказского происхождения в сельское хозяйство России проходило под внимательным оком самого Сталина?

Так или иначе, но борщевик Сосновского был внедрен как силосная культура. А потом начались открытия – сначала неутешительные, потом грустные, наконец, катастрофические. Выяснилось, что борщевик Сосновского – не то чтобы съедобен, но опасен и даже попросту ядовит! Молоко коров от него горчит и не скисает, а телята рождаются мертвыми. Из-за чрезмерной сочности и силос из борщевика получается плохого качества. Более того, этот самый сок при попадании на кожу может вызвать серьезные ожоги из-за наличия в нем фуранокумаринов, многократно усиливающих воздействие солнечного ультрафиолета – даже через плотную одежду! А его запах! Смесь аптеки и прозекторской.

Мало того. Это на Кавказе борщевик – небольшое безобидное растение. Перенесенный в Россию, борщевик Сосновского оказался в среде, где у него нет естественных конкурентов и врагов, включая насекомых и животных. Наконец, гербициды не оказывают на него существенного влияния, потому что борщевик легко мутирует, и дальнейшее применение тех же гербицидов попросту бесполезно.

Все это означало только одно. Борщевик начал захватывать все новые и новые площади, нарушая экологический баланс природы. Бороться с ним в одиночку бесполезно – нужен комплексный государственный подход.

Распространение борщевика в Ленинградской области было признано экологическим бедствием. Особенно страдают от него 4 района: Волосовский, Гатчинский, Лужский и Тосненский. Правительство области в 2011 приняло Программу борьбы с борщевиком, рассчитанную до 2015 года. Под нее выделены средства в размере 243,3 млн рублей. Она включает проведение обследования распространения борщевика, научное обеспечение, комплекс мероприятий по уничтожению борщевика и оценка эффективности проделанной работы.

Скажу сразу: Программа выполняется. Потому что поля и пашни в основном свободны от зловредной напасти. Но все-таки свои пять копеек критики я вложу.

1.       В серьезных делах, основанных на науке (а агрономия – наука, не менее уважаемая, чем сталепрокат или синтез полимеров), принято до планирования работ проводить исследования и опытные проработки, так называемые научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы (НИОКР). И только потом, на основании полученных данных, составлять планы и сметы. Здесь же составление Программы и выделение под нее бюджетных денег предшествует работе «товарищей ученых, доцентов с кандидатами». Почему? Ведь может оказаться, что запланированной суммы недостаточно! Или много? Но так не бывает, я это понимаю, а потому продолжу.

2.       В Программе ни словом не упомянуто сотрудничество с другими странами и зарубежными учеными. Между тем, борщевик Сосновского давно стал бедствием не только в Европе, но и во всем мире. Вот прекрасный, благородный и гуманистический повод объединить усилия, а не тратить их на склоки по поводу лояльных одним и не лояльных другим артистов-журналистов. Может быть, борщевик удастся остановить не традиционными способами, упомянутыми в Программе (обработка гербицидами, скашивание), а методами генной инженерии?

Вызывает беспокойство тот факт, что, уделяя особое внимание сельскохозяйственным угодьям, власти районов фактически оставляют без внимания остальную территорию – полосы отчуждения железных дорог, отводы автодорог, речные поймы, участки ландшафта с пересеченной местностью, пустыри и окраины населенных пунктов. А именно они и заполонены сейчас борщевиком. Поезжайте от Гатчины до Вырицы и посмотрите на пугающие заросли Геракловой смерти вдоль шоссе! Отдельные красавцы  вымахали до 3-4 метров. Иногда просто невозможно остановить машину у обочины, настолько густой и сплошной стеной стоит здесь борщевик. А ведь борьба с борщевиком «точечным» методом (здесь боремся, а здесь можно не бороться) бесполезна, потому что каждый зловредный сорняк выдает за сезон до 40 000 семян легко разносимых ветром, и через пару лет борьбу можно начинать заново. Составлять новую Программу и выделяя под нее новые бюджетные средства…

Заросли борщевика тянутся до Павловска. Мало того, он попадается уже между Павловском и Царским Селом и дальше по направлению к Санкт-Петербургу. А это означает, что в любой момент он может заполонить знаменитые на весь мир парковые ансамбли. И что тогда делать? Закрывать от туристов парки и изводить заразу под корень? Да, это принесет успех – после нескольких лет непрерывного выкорчевывания растения, пока не отомрет его корень. Мы готовы закрыть на несколько лет парки Павловска и Царского Села от посетителей?

Последнее. Обращает на себя внимание тональность публикаций на тему Программы и борьбы с борщевиком в целом. Погуглите, не поленитесь, вас ждет немало интересного. Вначале борщевик называли «местью Сталина». Затем – «гостем с Кавказа». А потом – «заморским наглецом». Уже высказывается гипотеза, что борщевик к нам попал не иначе как благодаря проискам коварных американцев. Все это было бы смешно, когда бы в последнее время, когда исполнение Программы вступило в завершающую фазу, не появились вбросы, внушающие читателю нехитрую идею о том, что не так и плох этот самый борщевик. Ну, растет себе и растет, баланс не нарушает. И даже эстетикой какой-никакой обладает…

Искренне желаю авторам таких вбросов поехать за город на пикник куда-нибудь к речке, берега которой густо заросли «эстетичным» борщевиком и вернуться затем – живыми и здоровыми.

23 июня 2014

Игра и пахота

Почему они выходят на поле?

Не хочу сейчас по горячим следам выискивать ошибки на поле и за его пределами. Речь не о том, что кто-то не туда побежал или не так пнул мячик. Пусть это разбирают по деталям специалисты. Скажу о своих ощущениях болельщика.

Когда смотришь игру нашей сборной (причем не сейчас, а из года в год), не покидает ощущение какой-то гигантской стройки, котлована, начатого и брошенного по неизвестными причинам. Его поливают дожди и засыпает снегом, там валяется битый кирпич и тихо ржавеют брошенные трубы. А где-то у самой большой лужи переминаются с ноги на ногу работяги в стоптанных кирзачах и рваных ватниках, покуривая в кулак и лязгая совковыми лопатами. И уйти нельзя, и работа поперек горла. Провались оно все пропадом!..

У вас сложилось иное впечатление? Тогда скажите мне, что они делают на поле? Если послушать репортажи отечественных комментаторов, то они выполняют тренерскую установку, они работают, они пашут, они сражаются, они, наконец, бьются.

Ну, последние три термина в репортажах из Бразилии не прозвучали. А вот выражение лиц игроков, выхваченных телекамерами крупным планом, запомнилось.

Это – лица бойцов осажденной крепости.

Это – лица людей, которых заставляют выполнять постылую работу.

Откуда эта скованность? Откуда эта угрюмость? Откуда эти взгляды исподлобья? Боже, они боятся поднять взгляд на трибуны, как будто стыдятся того, что делают! Они плохо играют? Но разве дело в том, что они плохо играют!

Есть команды, которые играют хуже – тот же Гондурас.

Но нет команд, для которых футбол – это тяжкий труд и пахота. А чемпионат мира – это праздник, пиршество футбола, торжество Игры. Неважно какой – от обороны ли, в пять защитников или «диамантом» в центре поля. Ради этой игры миллиард человек, отложив все дела, собирается у экранов телевизоров.

Бразильские болельщики, пожалуй, самые разборчивые на свете. Их легко очаровать, но трудно обмануть. Они перевидали в футболе все на свете: «замки» и «бетоны», «автобусы» и «дубль-ве», Пеле и Гарринчу, ляпы вратарей и фокусы нападающих. Их бог, их религия – Игра. Так вот, вспомните начало матчей с участием нашей команды. Стадион в первые минуты бурлит, подбадривая команды и предвкушая зрелище. Потом недоуменно замолкает. А потом, начиная с середины первого тайма, начинает освистывать людей, которые не играют, а «выполняют тренерскую установку». Не играют, а вкалывают. Не играют, а пашут.

Ведь по большому счету, если вышелушить из футбола самую суть, оставив в стороне контракты и доходы, рекламу и шоу, останется просто Игра. И вот она-то и является источником чистой, незамутненной ничем радости и для болельщиков, и для самих игроков.

Не верите? Тогда посмотрите на Коста-Рику. Команда, собранная из игроков, совокупная стоимость контрактов которых, наверное, меньше, чем у Кокорина с Дзагоевым. Команда из низов рейтинга ФИФА. Команда, не имеющая ни духовных скреп, ни выдающегося тренера, ни развитой футбольной инфраструктуры. Команда, получающая удовольствие просто от Игры.

Другой пример – Шотландия. Слабая, откровенно говоря, команда, чаще всего пролетающая мимо чемпионатов мира и Европы, но покидающая после проигрышей поле под овацию стадиона и с высоко поднятыми головами. Потому что азарт, страсть, самоотдачу сымитировать невозможно.

Так что, дело в контрактах и гонорарах? Нет! Посмотрите на звезд мирового футбола, на того же Неймара, ван Перси, Бензема, Роббена. Какой мальчишеский азарт на их лицах! Они просто растворены на поле в этой игре. Здесь и сейчас для них не существует ничего, кроме Игры. Потом, как только прозвучит свисток, они начинают обниматься с соперниками и благодарить трибуны за поддержку. (Вы когда-нибудь видели, чтобы тот же Файзулин или Акинфеев обнялись после окончания матча со своими соперниками на поле?)

Потому что это – Игра. 

Потому что никакой тяжкий труд, никакая пахота не соберут полные стадионы и миллиард зрителей у телеэкранов.

Потому что это – Игра. Великая игра для миллионов.

А не для пахарей-миллионеров. 

18 апреля 2014

Мой геноцид

25 апреля – грустная дата в истории армянского народа: 99 лет депортации и физическому уничтожению, унесшему жизни, по разным оценкам, от одного до двух миллионов человек. Впрочем, для двадцатого века – событие примечательное, потому что именно его назвали позднее «репетицией Холокоста», именно тогда появились первые концентрационные лагеря и именно тогда впервые прозвучал изящный эвфемизм «окончательное решение [армянского вопроса]», которым заменили такие грубые термины как «уничтожение», «истребление» или «геноцид».

В наше духоподъемное и патриотическое время вроде бы негоже вспоминать о таком событии, не имеющим отношения к событиям на Украине и опосредованно относящимся к России, тем более не «круглом», не «юбилейном», а стало быть, не актуальном. И тем не менее.

Я вспоминаю эти события потому, что они зацепили моего отца, 1908 года рождения, уроженца города Муш, что недалеко от озера Ван. Стало быть, когда начались погромы и убийства, ему было 7 лет. Никаких исторических личностей, никаких громких событий – только воспоминания семилетнего мальчишки.

Он рассказывал, что уходили они пешком, хотя у них были лошади – на лошадей погрузили «хлеб и патроны». У всех мужчин были винтовки (себя он тоже относил к обладателям оружия, но сегодня я думаю, что это обыкновенная мальчишеская бравада). Шли по ночам, а днем прятались по оврагам и ущельям. Рассказывал, как на дорогах прочесывали местность «батальоны мясника», как называли губернатора Вана Джевлет-бея (шурина организатора и вдохновителя геноцида Энвера-паши). Как, повстречав на дороге группу беженцев, «мясники» здоровались, спешивались и садились мирно разделить у костра хлеб-соль. А потом, когда кто-нибудь из сидевших у костра, вставал поправить его и подложить веток, выхватывали маузеры и расстреливали всех без разбора – мужчин, женщин, детей. (Хотя я сейчас думаю, что огнепоклонничество имеет место у зороастрийцев, то есть, персов, а турки – мусульмане, но не меняю рассказ отца из уважения к его памяти).

Вики говорит о том, что из окрестностей Муша с армянским населением в 100 тысяч человек удалось спастись всего 1 500 счастливцам (еще бы – 1,5 % от всего населения!), и среди них, выходит, был и мой отец. Рассказывал он об этом тоже просто и буднично: шли, прятались, снова шли, а потом их пустили на ночлег в какую-то избу, а там на стенке в «красном» углу они увидели портрет Николая II. Вот тогда и поняли, что спаслись, что это уже – Россия…

(Сейчас я думаю, что он, рассказывая это полвека назад мне, тогдашнему ребенку, сознательно смягчал свой рассказ. Получалась какое-то необычное для мальчишки приключение: шли, прятались, спаслись… Но я помню его глаза во время рассказа – помню до сих пор.)

А потом был детдом, был полис, выданный американским Красным Крестом, была учеба, был педагогический институт в Ленинграде, где отец познакомился с моей матерью, урожденной Владимировой («великоросской», как она себя называла). Потом была война, которую отец прошел «от звонка до звонка», — именно прошел, потому что это была пехота, был сбитый из ручного пулемета немецкий «Мессершмитт» (сохранился кусок отцовского фронтового дневника), было два ранения и пять орденов, куча медалей и звание гвардии капитана…

Но это все было потом.

Так.

К чему это я?

Мне 60 лет. Еще не время подводить итоги, но хотя бы собирать камни.

Много чего было в двадцатом веке после армянской трагедии. Был Холокост, были ГУЛАГ и Голодомор, были красные кхмеры, позирующие на фоне пирамид из человеческих черепов. Была Босния. Прогресс? О, разумеется, пулю «дум-дум» сменила пуля со смещенными центром тяжести, а обыкновенную бомбу – термояд с точной межконтинентальной доставкой. Появились компьютеры и интернет. Мобильники у новорожденных. Руки у безруких и глаза у слепых.

Но если взять современного человека, хорошего менеджера и доброго семьянина, извлечь его из «Лексуса» и сколупнуть с него айпады и всякие там «версаче» и «армани», то перед нами окажется голенький homo, ничем не отличающийся по физиологии и психике от современников египетских пирамид. Ну, разве что габитусом. И установить, есть ли прогресс или нет, можно только по отношению этого человека к базовым, то есть, фундаментальным, человеческим понятиям: по отношению к женщине, ребенку, себе подобному, по отношению к чужаку, инакомыслящему, иноверцу, наконец. Так было всегда, так есть и сегодня.

А в сухом остатке на одном полюсе «Любая человеческая жизнь священна», а на другом – «Убей гада!» И сдается мне, что научно-технический прогресс только добавляет красок и деталей во второй полюс. Поэтому сейчас возможен культурный геноцид и геноцид идеологический. Поэтому шарик истории вовсе не совершает колебания на нити маятника, а скорее, как в пинболе, прыгает, ударяется о стенки, чтобы в конце концов скатиться в ту же лунку, на которой написано «Варварство» и «Дикость».

Поэтому я благодарен своему отцу, который, чудом выжив в ужасном истреблении людей вокруг себя, не озлобился, не стал человеконенавистником или ксенофобом, а до конца жизни повторял, что людей надо сравнивать не по домам, где они живут, и не по тому, что у них в сундуках, а по их душам. Потому что душу человека не спрятать ни в парче, ни в шелке, ни в золоте.

И с этим отцовским заветом я и живу.

Прекрасно понимаю, какую критику вызову этим своим постом. И обвинения в некомпетентности будут в ней не самыми сильными. И тем не менее.

В Вырице, где я сейчас живу, дороги ужасные. Правда, в Питере, где я прожил большую часть жизни, есть дороги и похуже. Но здесь есть дороги, где вроде начали асфальтирование, накатали метров сто, а потом – потом опять сплошной танкодром. Знаю, что бюджет поселка позволяет в год асфальтировать хотя бы одну трассу, но – до конца. То есть, за десять лет можно спокойно довести до ума основные магистрали. Но этого нет. Невольно на ум приходит самое простое объяснение: что первые сто метров – это декорация, «потемкинская деревня». А где остальное?

Вот, я – автовладелец. И каждый год я плачу транспортный налог. Такой же налог платят автовладельцы по всей стране. Все эти рублики в конечном счете скапливаются где-то в заоблачной вышине, а там уж о-о-очень умные дяди решают, где надо ремонтировать дороги, чтобы автовладельцам (и мне среди них) было удобно и приятно ездить. Если бы это все так и происходило, умных дядь так и норовилось бы назвать мудрыми мужами. Но вот вопрос: кто из читающих сейчас это пост может назвать во всей нашей бескрайней стране дорогу, или  хотя бы кусок дороги, где все хорошо – от асфальта и тротуара до люков и дорожных знаков, езда по которой – езда, а не «ерзанье», по выражению Владим Семеныча?

А если таковой нет, значит, система работает не то чтобы плохо, а отвратительно.

Идем дальше. Вот, на самом верху решают, сколько дать денег регионам, а те, в свою очередь, определяют бюджет областей, районов и так до самого распоследнего муниципалитета. Который в лучшем случае будет решать задачу квадратуры круга и пытаться залатать явные прорехи, а в худшем… Ладно, о худшем и так все понятно.

Короче, и так – по всем позициям нашей с вами сегодняшней жизни.

Вопрос: почему?

Почему я, честный и законопослушный налогоплательщик, не имею представления о том, куда направлены мои (подчеркиваю – МОИ) кровные рубли и копейки? Почему неведомый дядя в каких-то неведомых мне кабинетах решает судьбу моих (подчеркиваю – МОИХ) кровных рублей и копеек, а я даже не подозреваю об этом?

Ответ: так устроена система. Ладно, хорошо. Вернее, отвратительно!

Потому что здесь корень всех наших бед. Потому что если деньги «спускаются» сверху, то они развращают – и тех, кто «спускает», и тех, кто принимает эту подачку. Потому что если деньги – бюджетные, то они как бы и ничьи, значит, делай с ними что хочешь, концов не найти. Потому что это как содержание футбольного клуба на бюджетные деньги. Вокруг складывается узкий круг приближенных лиц, которые с этих денег кормятся. В результате клуб не растет и не загибается и не сильно комплексует по этому поводу. Чемпионство? В гробу видали. Еврокубки? Кушайте сами. Главное – чтобы этот бюджетный насосик исправно работал из года в год. А мы тут с еще одним таким же бюджетным клубом будем оспаривать почетное …надцатое место в чемпионате.

И так – во всем.

Выход?

Я живу на конкретной улице. И я, допустим, знаю, что дорожными работами на этой улице занимается именно мой родной муниципалитет. И у него есть конкретный счет для налога на транспорт. И я плачу этот налог конкретно родному муниципалитету и он, муниципалитет, знает, что я за свои кровные глаз с него, сукина кота, не спущу и проверю все сделанное вплоть до последней копейки.

И так – по всем остальным позициям.

Вы скажете – да ты хочешь революции, ведь слом существующей системы – это революция в чистом виде! ОК, я против революции – любой. Пусть будет эволюция. А для этого я предлагаю для начала, чтобы налог по заработной плате (НДФЛ, те самые 13 %) платила не бухгалтерия предприятия, а сами работающие граждане. То есть, каждый – лично и сам за себя. Вот и все.

Вы опять скажете: ну и что? Ведь ничего не изменится! Изменится, родные мои, да еще как! Это будет колоссальный прорыв в психологии трудящихся. А психология – великая сила. Потому что одно дело – ничего не знать про эти 13 % : что они есть, что их нет, куда они деваются, что с ними происходит… И совсем другое дело – придти в сберкассу или к банкомату и своей собственной рукой отправить свои кровные денежки на конкретный счет. Представьте себе это – и сразу какое-то смутное беспокойство возникает. Какие-то мысли начинают в голову лезть: что за счет? Кто им распоряжается? Как эти (МОИ, черт побери!) деньги будут израсходованы? С пользой ли? Хорошо ли контролируется их расходование? И так далее.

Простое действие – а в результате мы имеем не пассивного уралвагонобывателя, а активного члена социума с четко выраженной гражданской позицией. Которого на мякине не проведешь. Эволюция, что и требовалось доказать.

Вот такая вот психология рассерженного физического лица.

А что думают другие физические лица?

В прошлое воскресенье «НТВ-Наш футбол» транслировал матч Локомотив-Спартак. Я смотрел и болел за ничью (догадайтесь с одного раза, почему). Комментаторами работали Василий Уткин и Нобель Арустамян. Матч, как известно, проходил при пустых трибунах, и камера то и дело выхватывала унылые ряды желто-синих кресел. В один момент туда даже закатился мячик, и Уткин тут глубокомысленно выразился о «неразрешимой загадке Блока». Нобель Арустамян спросил, что это значит. И тогда между комментаторами произошел следующий диалог (пишу по памяти, но за смысл ручаюсь):

Василий. Понимаешь, Нобель, когда я учился в институте, нам предлагали загадку Блока. Надо было понять, что хотел сказать поэт. И никто в институте разгадать ее не мог.

Нобель. Ну, и что за загадка?

Василий. Блок написал: ну… что-то там с какими-то другими цветами, а зеленые плакали и пели.

Нобель. Ну, и как разгадывается эта загадка?

Василий. А никак. Просто, понимаешь, Нобель, Блок сочинил эти строчки просто так, ни о чем, чтобы напустить туману. Ну, как поэты обычно пишут? А смысла никакого в этих строчках нет. Вот и вся разгадка…

Нобель. Понятно.

В этот момент, признаюсь, я сначала подпрыгнул на месте, потом стукнул кулаком по ручке кресла, а затем, каюсь, чертыхнулся.

Потому что, если Василий Уткин рассказывает действительную институтскую историю, а не хочет выразиться «покрасивше», то мне жаль не только его, но и весь этот институт со студентами и профессорско-преподавательским составом. Потому что один этот пример ясно показывает, как у нас упал уровень образования.

Я готов простить такое министру культуры – что поделаешь, какова культура, таков и министр. Я готов понять такое в устах тандема, ибо догадываюсь, что слово «блок» у них связано либо с НАТО, либо со странами-экспортерами нефти. Но вы, Василий! (Это когда я подпрыгнул.)

Потом мне стало жалко телезрителей, у которых до сих пор, наверное, с ушей свисает навешанная вами, Василий, лапша. (Это когда я стукнул кулаком.)

Я не поклонник Александра Блока. Мне больше нравятся старик Брюсов, а из более молодых – Гумилев. Но я считаю, что Блок – один из крупнейших наших поэтов, жемчужина в диадеме Серебряного века. А знаете, Василий, чем отличается хороший поэт от плохого комментатора? Тем, Вася, что настоящий поэт никогда не «сочиняет», не сочиняет «покрасивше». (Это когда я чертыхнулся.) Он всегда пишет «правду и только правду, и ничего, кроме правды». Просто голова у него устроена так, что увиденное им преломляется в своеобычную, компактную и образную форму. За что мы и любим поэзию вообще и поэтов в частности.

Слушайте, Василий. «Загадки» здесь никакой нет, а есть фотографическая точность настоящего и большого поэта.

До революции вагоны в России были трех классов – для бедного люда, для людей среднего достатка и для тех, кого мы сейчас называем вип-персонами. И отличались они не только по цене проезда, не только по уровню комфорта, но и ПО ЦВЕТУ, Василий: зеленые, синие и желтые. После революции, кстати, победившие разломали и пожгли все желтые и синие вагоны – наверное, из чувства ненависти к «буржуям-эксплуататорам». В последнее время появились синие – это те, которые купейные.

Но это я отвлекся. Блок написал эти стихи в 1910 году, за семь лет до революции. Но, поскольку поэты, Вась, живут нервами наружу, они многое замечают раньше, чем остальные. И Блок заметил главное – растерянность, оцепенение, страх правящего класса. Отсюда и молчание в желтых и синих вагонах. А в зеленых – в зеленых продолжали пить водку, нянчить хнычущих младенцев и петь песни. Вот Блок и написал:

Вагоны шли привычной линией,

Подрагивали и скрипели;

Молчали желтые и синие;

В зеленых плакали и пели.

Всего четыре строчки, Вась, а сколько образов, ассоциаций и мыслей! А вы говорите – «ни о чем», «напустить туману»…

Я не буду говорить о том, что ваша ошибка — «это хуже, чем преступление». Все мы живые люди и понимаем, что ошибка ошибке рознь. (Барон Клодт, кстати, по совместительству гениальный скульптор, всю жизнь ваявший лошадей, по красивой питерской легенде покончил с собой, когда критики ему указали на единственную ошибку, допущенную им в конных фигурах на Аничковом мосту: в раскрытых ртах ржущих лошадей нет… языков. Но, Василий, футбол – не ваяние, а вы – не Клодт, так что все в порядке).

А Александр Блок, Василий, действительно настоящий поэт.

Искренне.

 

С интересом прочитал пост главного нашего железнодорожника «О пригородных перевозках». Эта штука не сильнее «Фауста» Гете, но тоже вполне себе духоподъемна и скрепообразующа. И оставляет ощущение мощной стальной магистрали, новенькой, с иголочки, куда осталось вбить последний, золотой, костыль, — и вперед, в светлое будущее.

Я и хочу вбить этот костыль. Правда, не обещаю, что золотой, но тут уж чем богаты…

Вот уже двенадцать лет как я поменял беспокойную питерскую жизнь на тихую Вырицу. Уточню –речь идет о Михайловке, которая является частью Вырицы (и я об этом писал).

Билет отсюда до Питера (Витебский вокзал) с осени стоит 117 рублей. А вот билет обратный – 106 рублей. Почему, спросите вы. Я тоже спрашивал. Потому что 106 рублей – это когда вы приобретаете билет в окошечке кассы. А 117 рублей – это цена, которую вы заплатите за удовольствие приобрести билет из рук контролера.

Все логично и все правильно. У любого гражданина есть выбор: отстоять в очереди в кассу и приобрести билет. Либо просто сесть в электричку и приобрести билет уже в пути. То есть, вы доплачиваете 11 рублей за то, чтобы не стоять под дождем и снегом в окошечке кассы на платформе. Так?

Нет, не так.

А теперь – внимание, правильный ответ. Вот уже лет десять (не иначе с момента образования этих самых «Российских Железных Дорог») касса на платформе Михайловка отсутствует, потому как сгорела. И пассажир не имеет выбора, а поставлен перед фактом: сесть в электричку и платить 117 рублей за билет. Или не сесть и не платить, но это уже совсем другой выбор. И таких людей набирается по 30-40 человек на каждую электричку в часы «пик». А это – сотня-другая за день, то есть, считая по 11 рублей переплаты с каждого человека, полторы-две тысячи рублей в день. Шестьдесят тысяч в месяц. Семьсот двадцать тысяч в год. Около семи миллионов рублей за те 10 лет, как сгорела касса. Касса сгорела, но какой выгодный дым от нее, однако! Вот и получается, что для наших российских железных дорог дым Отечества не только сладок и приятен, но и дорог. В самом сермяжном смысле этого слова.

Послушайте. За 7 миллионов рублей можно не только кассу построить на платформе, с евроотделкой и уголком для релаксации кассирши, но и по скромной молельне всех конфессий России для тех, кто вверяет судьбу свою в поездке Верховному Машинисту.

Скажете – что такое 11 рублей? Мелочь!

Если отвечать коротко, то в вопросах этики нет количественных категорий. И речь не о слезинке ребенка. Какое-то одно добро не может быть «больше» другого, как одно зло не может быть «в два с половиной раза меньше» другого. Просто добро – это добро, а зло – это зло. Поэтому брать лишние деньги с людей за сгоревшую вот уже 10 лет кассу, как за существующую, – стыдно и грешно.

И, думаю я, где-то на Небесных Весах на одной чашке – сгоревшая касса, а на другой – шубохранилище.

А Весы – в равновесии.

Витебское направление железной дороги от Петербурга. Электричка. Обычная вагонная суета студентов, дачников и трудяг, работающих в городе и живущих на своей земле. Неторопливо меняется пейзаж, хриплый голос в динамике объявляет названия остановок. «Платформа 21-й километр». К этой конкретно платформе я еще вернусь. А пока вспоминаю, что дальше по пути будет «Платформа 46-й км» (с выходом из первых трех вагонов — сколько себя помню, ничего не меняется), а потом — 63-й, 100-й, 101-й… Интересно, думаю: это канцелярское единообразие — частный случай витебского направления? Потом дома погуглил другие направления: Балтийское, Финляндское, Московское. Чтобы вас не утомлять, скажу итог: всего таких безликих «километров» набралось… 77.

Тут я задумался. Петербург, все-таки. Пушкин, понимаешь, Бродский… Может, это такое подсознательное железнодорожное желание утереть нос культурной столице? Вспомнил, как в Москве оказался на Ярославском шоссе и вышел из автобуса на остановке, которая называлась «Десятая линия Красной Сосны».

Тогда я полез в схему электричек Москвы. Чтобы опять вас не утомлять, скажу итог: по трем направлениям (Рижское, Савеловское и Ярославское), плюс окружная ж/д, таких вот точно «километров» набралось 56.

Потом я представил все нашу бескрайнюю страну.

(Да, пока я смотрел в окно, бросился в глаза указатель с надписью «Городок». А электричка конечным пунктом следования имела «Поселок», о котором я уже писал. О том, что изначально это был «Поселок Эдвардса», сейчас никто не помнит. Поселок и Поселок — подумаешь!)

Я стал ворчлив и желчен. Мне хорошо знакома Ленинградская область. Сколько здесь чудесных названий населенных пунктов, взятых словно из сказки! Медвежий Мох, Высокая Грива, Старый Медведь… Названия — как глоток родниковой воды в жаркий день. А тут! Это как «живая» вода и вода «мертвая» (в тему из БГ: «Дай мне напиться железнодорожной воды!»)

До какой же степени надо не любить эту чудесную землю, чтобы рядом с такими волшебными названиями вбить, словно железные костыли среди цветов, эти унылые «километры»? Так и видишь нескончаемые коридоры с множеством двойных дверей, охраняемых верными и преданными секретаршами, лоснящиеся лысины столоначальников и бесконечные «исходящие» и «входящие», с мазохистским прилежанием разложенные по папкам…

Вот вам, так сказать, топонимическое доказательство того факта, что власть не любит свой народ, более того, — она ему прямо враждебна. Все эти нескончаемые «платформы» и «поселки» вместо названия, данного этому углу земли народом, — в ту же тему, тему зоны и Гулага. Они естественны, когда для тебя вокруг не страна, а «территория», без всяких там Высоких Грив, расчерченная и пронумерованная. И живет здесь не население, а «трудовые резервы», сосчитанные и построенные в колонны.

Более того. Подобно тому, как тысячи и тысячи пустых бочек из-под солярки и мазута засоряют природу Камчатки и Крайнего Севера, эти «платформы» и «километры» засоряют и оскверняют живую ткань языка. Трудно воспитать патриота из мальчишки, который живет на «Платформе 46-й километр» («выход из первых трех вагонов») и ходит по дороге на «Городок». Духовные скрепы становятся фикцией, бюрократическими скрепками.

Я не фантазер и не рассчитываю одним этим постом искоренить все эти «платформы» с картонно-кирзовым душком, хотя надеюсь дожить до этого. Но с чего-то начинать надо!

И я предлагаю начать с «Платформы 21-й километр» (помните, я обещал к ней вернуться?)

Для тех, кто не знает: дело в том, что эта остановка электрички — начало города Пушкина, то есть, называя вещи своими именами, Царского Села. Собственно, следующая остановка — это уже вокзал, туристы, экскурсии, дворцы, кудрявый лицеист, присевший на чугунную скамью…

Господа, товарищи, други мои! Ну не может, не должна, не имеет права остановка электрички в Царском Селе называться «21-й километр»! Это противно законам Неба и Земли.

Рядом с этой платформой (буквально — впритык) стоят на постаменте две пушки — те самые знаменитые сорокопятки, которые били прямой наводкой немецкие «пантеры» и «тигры». Через сохранившуюся пока еще местами колею той самой, первой в России железной дороги, через соседние поля с капустой и силосом даже сквозь питерский дождичек и туман проглядывают Пулковские высоты со знаменитой обсерваторией. Это там стояла немецкая артиллерия, обстреливающая блокадный Ленинград. И сам город Пушкин — в руках немцев. Это было — конюшни в разграбленных дворцах, вывезенная Янтарная комната, ну, и так далее. Да, именно здесь, на дистанции прямой наводки, проходил рубеж обороны. И дальше немцы не продвинулись ни на шаг.

Я предлагаю эту безликую «платформу» назвать иначе, а именно: «Рубеж Обороны». Это будет и исторично, и патриотично, и дидактично, и как угодно еще. И думаю, будущий автор «Полтавы», «Капитанской дочки» и «Истории пугачевского бунта» был бы не против.

А что думаете вы?

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире