gontmaher

Евгений Гонтмахер

21 января 2016

F

Экономика деградации
фото: Алексей Меринов

Для кого-то кризис, поразивший Россию, — это снижение ВВП и бюджетные проблемы. Для меня — это состояние человеческого капитала, или, попросту говоря, социальное положение людей. Как же его измерить?

В голову приходит прежде всего «бедность», которая в России официально измеряется через «прожиточный минимум». Если взглянуть на последние из опубликованных данных Росстата (а это III квартал прошлого года), то доходы ниже прожиточного минимума получало всего лишь 12,4% населения России. Для сравнения: за такой же квартал 2014 года эта цифра составила 11,5%. Рост — менее 1%, или 1,3 миллиона человек. Конечно, динамика неблагоприятная, но о каком кризисе, казалось бы, может идти речь при таких микроскопических сдвигах?

А теперь давайте вспомним, откуда у нас взялся «прожиточный минимум», используемый в качестве черты бедности.

Это понятие ввел своим указом в начале 1992 года Борис Ельцин, цитирую, «на период кризисного состояния экономики». С этим, очевидно, и связано то, что после слова «прожиточный» в скобочке было поставлено слово «физиологический». Кстати, указ назывался «О системе минимальных потребительских бюджетов населения Российской Федерации» и прожиточный (физиологический) минимум там был обозначен после «минимального потребительского бюджета» (МПБ), который правительству тоже было поручено разрабатывать и использовать. Что, кстати, так и не было сделано.

Возникает вопрос: а это что за зверь — МПБ? Его ввел в оборот в качестве советской черты бедности Михаил Горбачев своим указом летом 1991 года. Если бы его в новой России действительно продолжали рассчитывать, то он был бы примерно в 2 раза жирнее прожиточного (физиологического) минимума. Что это значило в начале 1990-х в цифрах? Доля тех, у кого в 1992 году доходы оказались ниже прожиточного (физиологического) минимума, — 34%. Легко посчитать, что если бы параллельно обнародовался МПБ, то зона бедности расширилась бы чуть ли не до 2/3 населения. Конечно, тогдашним властям это было политически невыгодно.

Но введение прожиточного (физиологического) минимума, конечно, имело практический смысл: нужно было сосредоточить скудные бюджетные ресурсы на помощи только самым обездоленным. Если говорить прямо, то прожиточный (физиологический) минимум — это черта нищеты, а МПБ — черта бедности.

Все мы помним перипетии 90-х годов, когда «кризисное состояние» экономики было реальной действительностью. Поэтому использование только прожиточного минимума (кстати, от приставки «физиологический» довольно быстро отказались, принципиально не поменяв методику его расчета) было вполне обосновано. Хочу напомнить, что в 2000 году официальная статистика показала 35-процентный уровень бедности в стране.

Но вот дальше началось российское нефтегазовое чудо, которое буквально в течение нескольких лет резко снизило численность бедных, посчитанных с применением прожиточного минимума. Впереди вроде бы открывались и дальнейшие безоблачные экономические и социальные перспективы. И вот тут, если подходить чисто научно, и нужно было вернуть в оборот МПБ, сделав его новой, более адекватной чертой бедности.

Однако этого сделано не было — видимо, все-таки побоялись нарушить наступившую благостность объявлением, что в России при 100-долларовой цене на нефть не 10–12, а все 20–25% жителей еще могли считаться бедными.

Ну а сейчас, очевидно, тем более этого сделано не будет. Но для нашего дальнейшего изложения приведенные выше цифры имеют принципиальное значение. Дело же не в том, как считать, а в том, сколько бедных людей в реальной действительности живет в России. И здесь упомянутые 20–25% — весьма оптимистическая оценка.

Прожиточный минимум, равно как и МПБ, строятся на базе корзины из товаров и услуг, стоимость которой регулярно рассчитывается. Но есть и другой подход к определению бедности: отклонение от такого стандарта жизни, который большинство населения считает нормой. Например, домашний компьютер перестал быть экзотикой. Он теперь необходимый атрибут домашнего хозяйства, такой же, как холодильник или стиральная машина. Или проведение отпуска не на своем огороде, а на отдыхе вне дома, пусть даже и не за границей. Вполне нормальным — и даже необходимым — считается и посещение детьми разнообразных кружков (как правило, платных): спортивных, музыкальных, художественных. Отсутствие возможности всем этим (и многим другим) пользоваться создает в нормальной семье дискомфорт, рождает ощущение собственной бедности. Недаром, согласно многочисленным опросам, «малообеспеченными» себя считает чуть ли не половина российских семей.

Поэтому российское общество еще даже до начала нынешней открытой фазы своего кризиса расслаивалось примерно так:

— богатые (1–2%);

— средний класс (15–20%);

— класс «ниже среднего» (30–35%);

— малообеспеченные (бедные) (40–50%).

Что нам предстоит впереди, если посмотреть на это распределение? Уменьшение среднего класса и рост слоя бедных, что, собственно говоря, уже и происходит. К сожалению, нам придется быть в этом тренде, судя по системным проблемам экономики, еще не один год, а возможно, и не одно десятилетие.

Эта перспектива очень опасна даже не из-за негативной статистики ВВП, а в связи с весьма вероятным закрытием для России возможностей достойного ее статусу развития. И здесь все упирается в качество человеческого капитала.

Надвигающаяся на нас действительно массовая бедность опасна прежде всего тем, что, попадая в нее, обратно выскочить наверх крайне сложно. Ведь экономика встала, не создавая новых и сокращая старые рабочие места, инфляция съедает пенсии, социальные пособия и зарплаты. Из той половины населения, которая подпадает под определение «малообеспеченных», если использовать «черту нищеты» — прожиточный минимум, то к хроническим бедным можно отнести уже сейчас 20–25% жителей России.

Как существуют эти люди?

Их текущие доходы позволяют только лишь весьма скромно питаться, донашивать давно купленные вещи, отказывать себе и своим детям даже в самых элементарных радостях жизни. При этом надо платить весьма немаленькие деньги за услуги ЖКХ, покупать билеты на общественный транспорт, хоть какие-то лекарства.

Обследования показывают, что наибольшие риски попасть в круг упомянутых выше хронически бедных у нас имеют несколько категорий людей:

— одинокие неработающие пенсионеры;

— семьи с инвалидами или хронически больными;

— семьи с двумя и более несовершеннолетними детьми;

— матери-одиночки.

Попав в трясину хронической бедности, эти люди очень часто начинают менять свое поведение. Происходит маргинализация, или, говоря проще, окончательное выпадение на общественное дно.

Эти малоприятные термины часто вызывают ассоциацию с бездомными, психически больными людьми, алкоголиками и наркоманами. Такие люди есть в любой стране. Мне приходилось своими глазами неоднократно видеть их в крупных городах США, в ряде европейских столиц. Западные эксперты оценивают численность этого, т.н. андеркласса примерно в 5% от тамошнего населения. Мы, видимо, по этому параметру от них не отстаем.

Однако, говоря об общественном дне в России, я имею в виду намного более широкий круг людей, которые не эпатируют своим поведением почтенную публику. У них есть крыша над головой, правда, часто совсем плохенькая (общежития, коммуналки, развалюхи), они не болеют явными социальными болезнями. Но их существование — это каждодневная борьба за выживание, которая подавляет все прочие потребности, которые считаются общепринятой нормой. Это часто делает просто невозможным их возвращение к полноценной жизни, даже если такой шанс представляется. В таком виде эти люди смиренно доживают свой век, а в худшем случае не выдерживая тягот, скатываются в андеркласс.

Отдельная история — это семьи хронических бедных, в которых есть дети. Они оказываются лишенными элементарных (с точки зрения российской общественной нормы) вещей. Например, полноценного и разнообразного питания, новой одежды и обуви, содержательного свободного времени. Более того, в такого рода семьях нередко родители начинают вести асоциальный образ жизни, бросая своих детей на произвол судьбы. Отсюда — детская безнадзорность, которая зачастую делает бедность не просто хронической, но и наследственной.

Предстоящий нам длительный период социальных бедствий, к сожалению, только расширяет масштабы этой и подобных ей проблем.

И вот с таким грузом нам (я все-таки не теряю на это надежды) придется рано или поздно начинать реформы. Сможет ли справиться с такой задачей российский человеческий капитал или он станет тем камнем, который утянет в трясину окончательной деградации даже самые лучшие начинания? Скоро мы получим ответ на этот вопрос.

Оригинал

Бизнесмен, разгромивший чиновников, призвал ввести в России временное правительство

Чечня просит денег: скрытая причина нападок Кадырова на оппозицию

Онлайн-тест «Игра в нефтяного магната»

Вице-мэру Москвы М.С.Ликсутову

Давайте попробуем замерить эффективность введения института московских платных парковок на моем личном примере.

1. Я в октябре 2013 года получил резидентское разрешение на парковку в моем районе, заплатив 3000 руб.

2. В июле 2014 года я продал старую машину и купил новую. В этой связи я обратился в МФЦ с просьбой заменить в моем резидентском разрешении один регистрационный номер автомобиля на другой.

3. Мне поначалу отказали, но затем, после моей письменной жалобы и ссылки на законодательство, мне выдали парковочное разрешение с новым номером автомобиля, попросив снова заплатить 3000 рублей. Что я и сделал, не сообразив, что вместо старого разрешения, действовавшего до октября, мне выдали совершенно новое разрешение, которое действует до июля 2015 года.

4. Естественно, что в августе 2015 года мне прислали два штрафа (=5000 руб.) за неправильную парковку в моем же районе Москвы. Позвонив девушке в учреждение, занимающееся парковкой, я с удивлением узнал, что мое резидентское разрешение закончилось в конце июля.

5. Почесав в затылке и отругав себя за невнимательность, хотя (см. пункты 2 и 3) по-прежнему считаю, что у меня должно быть разрешение до октября, я практически сразу оба штрафа оплатил.

6. Прошло пару месяцев и я с удивлением обнаружил, что по-прежнему состою в реестре неплательщиков по этим двум давно забытым мною штрафам. Пришлось ехать в специальное заведение на Старобасманной улице (потратил время, бензин и, в конце концов, нервы) и написать заявление с просьбой исключить меня из этого реестра. Соответствующие платежные документы я предъявил и приложил к заявлению.

7. Через несколько дней получаю по электронной почте ответ на мое заявление, смысл которого очень простой: деньги на счет учреждения, которое выписало мне штрафы, не пришли и я должен обратиться в тот банк, где я производил оплату. Получается, что я уже дважды виноват: нарушил правила парковки, да еще и должен выяснять отношения со Сбербанком.

8. Я не поленился и попросил мое отделение Сбербанка дать мне документы о проводке моих платежей, из которых следовало, что никакой ошибки в реквизитах не было. Пришлось туда ехать и объяснять что мне нужно (опять время, бензин и нервы).

9. Приехав еще раз в заведение на Старобасманной улице (а это было 7-го декабря) предъявил новые платежные документы, которые, оказывается, не годились из-за отсутствия печати и подписи (это были распечатки). Я не поленился и съездил в свое отделение Сбербанка, где мне любезно поставили печати и подписи. Вернувшись на Старобасманную улицу я написал заявление с просьбой исключить меня из злосчастного реестра неплательщиков, приложив новые платежки с печатями и подписями (мои затраты – время, бензин и нервы).

10. Собираясь на следующий день в загранкомандировку я, как последний идиот, взял с собой папочку со всеми платежками: а вдруг пограничники завернут как злостного неплательщика?

11. Сегодня, 22-го декабря, так еще и не получив ответа на мою смиренную просьбу от 7-го декабря, я получаю смску, что с моей карточки Федеральной службой судебных приставов (!) сняты деньги из-за того, что я не оплатил эти штрафы. Т.е. с меня еще раз взяли штраф, хотя, как известно, за один и тот же проступок, дважды не наказывают.

12. Максим Станиславович! Не кажется ли Вам, что перечисленные выше издержки (уже не только финансовые, но и моральные) дают мне, законопослушному и очень терпеливому жителю Москвы, поводы: 1) стать активным противником платных стоянок; 2) убедиться на собственном примере, что система управления городом, по крайней мере, на Вашем направлении, неэффективна (речь не только о моих издержках, но и о использовании времени подведомственных Вам сотрудников) и 3) подумать об обращении в суд с требованием возместить мне мой финансовый и моральный ущерб?

13. С интересом жду Вашу реакцию на эту историю только потому, что, видимо, она касается не только меня.

2409224
Автор: Алексей Меринов

Когда официальные данные стали свидетельствовать о снижении реального содержания российских зарплат, мнения экспертов о социально-политических последствиях этой тенденции разделились.

Естественно, что те, кто себя ассоциирует с проводимой государством политикой, тут же стали заявлять, что ничего страшного не происходит.

Наиболее радикальные из них договорились до того, что кругом враги и надо заканчивать с буржуазным потребительством. Россия с ее особым путем всегда отдавала преимущество духовному (или, иначе говоря, скрепам) перед материальным.

Чуть более цивилизованные «эксперты-пропагандисты» стали всех нас уверять, что надо чуть-чуть потерпеть и не успеем оглянуться, как всё наладится. Будем снова радоваться повышениям зарплат, пенсий, улучшению доступной бесплатной медицины.

Также естественно, что противоположный лагерь — оппонентов нынешней власти — начал отсчитывать денечки, когда беднеющий народ выйдет на улицы и сметет ненавистный режим. Например, из-за введения платежа на капремонт жилья или очередного повышения тарифов на услуги ЖКХ.

Но вот прошла осень, которая своей непогодой заведомо раздражает людей, наступила зима с ее нехваткой солнца, статистика упрямо показывает социальный негатив, ничего хорошего в социальном плане люди не ждут даже в среднесрочной перспективе, а народного бунта всё нет и нет. Получается, что ошиблись и «эксперты-пропагандисты», и «оппоненты»?

Или, может быть, действительно «духовные скрепы» победили «низменное материальное»?

Ситуация с дальнобойщиками и эту гипотезу не подтверждает, уже давая пищу к весьма любопытным выводам о социальных настроениях большинства наших соотечественников.

Не буду разбираться в чисто технико-экономических аспектах использования большегрузных автомобилей (нагрузка на дорожное полотно, справедливость или несправедливость вводимых платежей через систему «Платон» и т.п.). Для этого есть специалисты, которые сейчас пишут много умных текстов.

Меня заинтересовал сам факт публичного и довольно организованного протеста, который мы с вами сейчас наблюдаем. Сказать, что такого давно не было в современной России — не совсем правда. Например, в некоторых городах открыто выражали свое недовольство процессом «оптимизации» бесплатного здравоохранения врачи и даже на форуме Общероссийского народного фронта Владимиру Путину были предъявлены весьма серьезные доводы против сворачивания общественной медицины. Но что интересно: с врачами никакая другая отраслевая группа работников солидарности не продемонстрировала — например, учителя, у которых накопились аналогичные проблемы, или ученые, протестовавшие только против реформы Академии наук. И профсоюзы в этих секторах вроде бы есть, а протест был разрозненным и спорадическим. Сейчас можно с уверенностью констатировать, что упомянутые выше бюджетники утихомирились — то ли устали протестовать и решили спасаться поодиночке, то ли патриотическая риторика («Родина в опасности!») всё перекрыла… Хотя ситуация и в здравоохранении, и в образовании, и в науке продолжает ухудшаться: снижается финансирование, продолжаются увольнения, живую работу окончательно накрыл бумажный вал отчетности.

И тут, на очевидном спаде сколько-нибудь организованной протестной активности, появляются никем не ожидаемые дальнобойщики. Эта группа, конечно, никогда особо не процветала: работа адская и оплата никак ее тяжести не соответствовала. Но всё же, получая на руки несколько десятков тысяч рублей в месяц, водитель фуры (а часто и ее владелец) чувствовал себя в своей провинции королем. Там ведь подавляющее большинство людей получают 15–20 тысяч и как-то выживают. Недаром дальнобойщики до сих пор гордятся тем, что они всячески поддерживают государство в лице нынешнего президента, «Антимайдан» и ненавидят «пятую колонну», которую они наконец-то увидели по телевизору.

Но ведь вышли с протестами и проводят даже какие-то всероссийские коллективные акции, типа похода на Москву. Что же произошло?

Во-первых, длящийся уже не один год кризис перешел в стадию, когда стал падать спрос на грузовые автомобильные перевозки. Доходы дальнобойщиков, естественно, пошли вниз. Но это был некритичный фактор: вся страна переживает трудности, потому что ее окружили враги и террористы. Поэтому надо терпеть. Это, кстати говоря, весьма распространенная логика объяснения нынешней ситуации среди провинциального малого и среднего бизнеса.

Но на это, во-вторых, именно в отношении дальнобойщиков, наложился еще один фактор: введение нового побора на них. Не считая упомянутого платежа на капитальный ремонт, который реально ударил по бюджету многих российских семей, других подобного рода адресных «подарков» ни одна другая группа населения не получала. Тут у водителей, естественно, стал закрадываться вопрос: а почему именно они, еле сводящие концы с концами, а не олигархи-богатеи, должны «делиться»? Они и так исправно формируют львиную долю собираемого по стране транспортного налога, обеспечивают не менее значительную часть акцизов на бензин. Надо только удивляться терпению дальнобойщиков, которые в этой ситуации предлагали не просто отменить «Платон», а заменить его повышенным акцизом! То есть они были готовы взвалить на себя дополнительное налоговое бремя, только чтобы помочь оказавшемуся в тяжелой ситуации государству. Если бы власть пошла на такое решение, то все протесты моментально бы рассосались. Водители бы тихо выругались, покряхтели да и вернулись бы за баранку своей фуры.

И вот тут вступил в действие третий фактор, который в конечном счете и взорвал ситуацию, — посмотрите выложенные в Интернете видео, в которых дальнобойщики не жалеют жестких слов уже в адрес не отдельных персон, а государства как института. Речь идет о том, что оператором «Платона» стала частная компания, которая берет за это немаленькие комиссионные. Тут уж водителям стало совсем обидно за государство (и я с ними полностью согласен), которое они так сильно уважают. И они стали записывать видео, давать интервью, объявили о протестных акциях и даже доехали до Москвы. Последней их надеждой было Послание Президента Федеральному Собранию, оглашенное 3 декабря, в котором они ожидали каких-то слов в свою поддержку. Однако и эта наивная мысль не материализовалась.

Здесь я хотел бы вернуться к описанным в начале этой статьи сценариям развития социальной ситуации в России:

1) «затянем пояса ради величия державы»;

2) «холодильник победит телевизор, и народ с массовыми протестами выйдет на улицу»;

3) «духовные скрепы победят материальное бытие».

Пример дальнобойщиков показывает, как мне представляется, что ни один из этих сценариев в России не реализуется.

Затянуть пояса ради державного величия чуть ли не 90% населения вроде бы согласны, но у дальнобойщиков эта установка явно и очень быстро сменилась на открытое недовольство сначала по чисто экономическим, а потом, не побоюсь этого слова, и политическим причинам. Но их протест, судя по всему, не приведет к цепной реакции событий, наподобие памятной Всесоюзной забастовки шахтеров 1989 года или, берем выше, зарождения польской «Солидарности». Почему?

В позднем Советском Союзе власть, по сути, уже находилась в состоянии полураспада. Ее уже не боялись, несмотря на предшествующие тоталитарные десятилетия. Сейчас это далеко не так. А если взять польский случай, то не надо забывать о том, что там, несмотря на сорок лет послевоенного социализма, в открытой оппозиции к власти практически всегда была церковь, а потом и большая часть интеллигенции. В России этого, очевидно, также нет. Более того, у нас, после короткой попытки построить реально работающие демократические институты в 1990-е годы, уже более 10 лет весьма успешно идет процесс построения управляемой, или имитационной, демократии. Эпизод с массовыми уличными политическими московскими протестами 2011–2012 гг. был успешно погашен без сколько-нибудь значимых для власти усилий. Наше политическое болото успешно засасывает всё.

Так и дальнобойщики: побузят — и разъедутся по своим городам и весям. Кто-то, сцепив зубы, будет продолжать работать за баранкой — семью все-таки кормить надо, — кто-то продаст свой автомобиль или поставит его на прикол, пытаясь сменить род деятельности, кто-то уйдет в традиционную российскую депрессию, обильно сдобренную низкопробным алкоголем.

Может быть, кто-то из нынешних протестантов действительно попытается отстраниться от бренной суеты, уйдя в монастырь. Но это никак не компенсирует накапливающийся социальный негатив миллионов водителей и тех, кто с ними связан по жизни. Всякий разговор об «особом» российском пути, о нашей выдающейся «духовности», а заодно и о грядущем российском инновационном лидерстве эти люди будут обрывать традиционными русскими непечатными выражениями. И они будут правы.

Оригинал

«Отравленные помидоры»: детей турка и русской затравили в школе

Брат казненного в ИГИЛ россиянина рассказал о его прошлом

Остров Россия: изоляция все сильнее

Сейчас, когда у нас так много рассуждают о реформах, даже официальные лица признают необходимость перемен в экономике, социальной сфере и политической системе. Но, с моей точки зрения, самое главное звено, потянув за которое, как говорил Ленин, можно вытащить всю цепь, – это государство, его реформа как института. Я имею в виду нечто более широкое, чем просто реформа исполнительной власти, которая у нас часто понимается как просто уменьшение количества чиновников, ведомств или ужесточение условий их пенсионного обеспечения, как предлагает сейчас правительство.

Реформа государства, как мне представляется, непосредственно касается и политической системы, и выборов, и судов, и всей правоохранительной функции, и местного самоуправления. Однако сейчас мне хотелось бы обратить внимание на необходимость изменений мотиваций, которым следует государство. Эта проблема является ключевой при постановке вопроса о реформировании власти.

В развитой общественной системе государство является подчиненным институтом по отношению к другим общественным силам: гражданскому обществу, той же политической системе, даже по отношению к СМИ, которые просвечивают государство насквозь и держат его в тонусе. Я бы даже сказал, по отношению к государству в такого рода системе есть презумпция виновности. Разумеется, в данном случае речь идет не о правовом термине, а об устойчивой характеристике отношения между обществом и государством в условиях демократии. В любой развитой стране, если мы возьмем общественное мнение, то оно к государству, как правило, настроено негативно – не в смысле «снесем до основанья, а затем», не революционно, но подразумевая, что в государстве, если его не контролировать, не держать на коротком поводке и не просвечивать насквозь, станут формироваться и проявляться его специфические институциональные интересы, которые могут разойтись с общественным интересом.

В условиях подчиненности власти общественному интересу у государства есть одна-единственная мотивация, которая, безусловно, навязывается извне, – эффективно выполнять ровно то, что ему предписали. Это относится и к законодательной власти, которая избирается, и тем более к исполнительной власти, которая, если применять армейский принцип, должна выполнять приказы, исходящие от парламента, а в широком смысле – от общественного мнения, которому помогают СМИ.

К этому балансу отношений развитые страны шли столетиями. Мы помним такие знаковые события на этом пути, как английскую Великую хартию вольностей 1215 года, европейские буржуазные революции XVII–XVIII веков, становление Соединенных Штатов Америки и другие подобные примеры.

У нас ситуация абсолютно другая: в России государство издревле является самостоятельным и неподконтрольным извне игроком, потому что отсутствуют упомянутые уже короткие поводки, на которых его надо держать. Это касается и состояния законодательной власти, и общественного мнения, которое слабо сформировано и структурировано в силу очень многих причин, в том числе исторических, и положения со СМИ, тоже очень специфического, когда преобладают, особенно с точки зрения охвата территории, государственные средства информации, и они, понятно, не могут диктовать что-то своему учредителю-хозяину.

Поэтому получается, что у нашего государства как института появляется очень широкое поле для маневра почти независимо от того, что называется общественным интересом. Это объективная данность, когда в условиях отсутствия сдерживающих и контролирующих начал («коротких поводков») государство начинает себя вести абсолютно самостоятельно. Более того, оно на каком-то этапе начинает подавлять эти все потенциально контролирующие его институты, что, собственно, у нас и происходит, начиная с первой половины нулевых годов. Теперь, по сути, государство сосредоточилось в органах исполнительной власти, которые не избираются, а назначаются. Да, есть президент, который избирается, но в нашей системе власти, выстроенной благодаря Конституции 1993 года, это лицо, имеющее колоссальные властные полномочия. И когда государство, сосредоточившись в неизбираемых органах исполнительной власти, становится инструментом для этого человека, то возникает очень большой соблазн этим попользоваться.

В чем тогда проявляются мотивации и интересы у такого типа государства?

Первый – это несменяемость. Речь идет о конкретных людях: «мы со своих постов уходить не будем, нас отсюда убрать нельзя». Отсюда и возникает соответствующая пропаганда, образ государства как чего-то сакрального в истории России – оно, оказывается, всегда скрепляло нашу страну, и без государства Россия развалится. Никто не спорит с тем, что государство нужно, но здесь идет подмена понятий: какое государство необходимо? Такого типа, как у нас, или какое существует в развитых странах? Почему те же США не разваливаются, несмотря на то что государство там очень подчиненного типа по отношению к другим общественным институтам? Или посмотрим на Германию и Великобританию – государственные модели в этих странах тоже позволяют сохранить страну с точки зрения территориальной целостности.

А вот российское самодержавие привело к гибели империи в 1917 году, равно как и Советский Союз в одночасье рухнул в 1991 году. Поэтому не факт, что наш тип государства является единственно возможным для сохранения России как страны.

Второй интерес власти связан с тем, что население – а у нас снова появляются не граждане, а именно подданные, – в каком-то смысле начинает этому государству мешать. Это не к тому, что в государстве работают какие-то бесчеловечные люди, там много хороших людей, желающих лучшего, но как институт, устроенный именно таким образом, как в нынешней России, государство начинает отторгать население от себя. Это происходит в очень многих формах: например, способ принятия принципиальных решений. Они готовятся в закрытом режиме, без реальной публичной дискуссии и конкуренции между ветвями власти, без учета всех мнений. В результате президенту на стол очень часто кладут предложения, которые не только не способны улучшить внутри— и внешнеполитическое положение страны, но и вызывают кризис. Причем сейчас научились имитировать общественное обсуждение: проекты второстепенных документов вывешивают на всякие сайты – на «Открытое правительство», к примеру. Но, как потом по факту оказывается, решение принимается, несмотря на принципиальную экспертную и общественную критику, как правило, в первоначальном виде. Вспомним, например, «обсуждение» недавнего перехода к так называемой балльной системе учета пенсионных прав.

Фактически в полном объеме проявляется государственный интерес: вы нам не мешайте, мы сами знаем, как, зачем нам очень хлопотные механизмы демократии, удлиняющие сроки и усложняющие процедуры, если мы быстренько здесь, в кабинете, собрались, доложили президенту, и он принял решение.

Такой способ более эффективен, считает государство, чем входить в дискуссии, диалоги, конфликты, противоречия с внешней средой, с обществом. Но на самом деле это очень опасно, потому что государство тем самым обречено совершать многочисленные ошибки в своих решениях, что мы и видим на практике.

Более того, государство начинает обижаться и угрожать преследованиями, когда его критикуют за допускаемые огрехи. Мы уже дошли до того, что Минюст обвинил правозащитный центр «Мемориал» в подрыве основ конституционного строя.

Важно подчеркнуть, что, когда государство сакрализируется и превалирует над обществом, оно теряет ощущения пульса жизни и не понимает, как живут его граждане. Примеров очень много, начиная со времен Марии Антуанетты, которая сказала, что раз у народа нет хлеба, пусть едят пирожные… До такого неприкрытого цинизма у нас внешне дело не доходит, но на практике мы к этому быстро идем.

Возьмем сферу здравоохранения, где идет постепенное, но неуклонное урезание государственных расходов. Есть данные Счетной палаты по итогам прошлого года, что там возрастает доля платности, чем дальше, тем больше платность заменяет бесплатность. Психология очень простая: не можете получить бесплатно услугу – ну какая проблема? Идите, платите – и вас вылечат. Хотя мы все прекрасно понимаем, что с точки зрения семейных доходов наше общество в основном бедное, далеко не у всех есть возможность за деньги получать даже самые необходимые медуслуги, не говоря уже про косметологию, протезирование и т.д.

Отсюда вытекает хроническая недооценка роли человеческого капитала, пренебрежение государством своих обязанностей по его развитию. Но прекрасных уверений о том, что социальные программы – наш приоритет, произносимых с самых высоких трибун, хватит, наверное, на многотомное собрание сочинений. Как итог – государство уходит из социалки, простое население попадает в какую-то другую систему координат обеспечения своей жизнедеятельности. Если в советское время население было намертво привязано к государственной социалке и ничего не могло поделать без нее – и в школу надо ребенка отвести, и медицина была государственная, и культура, и пенсии платили только из бюджета, то сейчас, как показывают исследования, особенно в провинции, в деревне, в малых городах и даже уже в средних, а кое-где в крупных городах, люди перестают пользоваться государственными социальными услугами, которые, согласно Конституции, должны быть бесплатными. Это даже не вызывает открытых протестов, люди просто разворачиваются на 180 градусов и говорят: как-нибудь выживем, нам не впервой, у дедов-прадедов в давние времена социальные услуги были большой привилегией. И ведь как-то жили, даже всяких супостатов типа Наполеона и Гитлера побеждали.

Вот и получается ситуация, когда государство само по себе, население само по себе, два отдельных мира, которые пересекаются, может быть, только когда включен телевизор и нужно идти голосовать.

Притом что рейтинг Владимира Путина очень высок, люди перестали верить своему государству, они махнули на него рукой. Президент для них – олицетворение сакральности, а не подотчетный им политик.

В условиях, когда государство капсулируется и начинает обслуживать само себя, оно делает все так, как ему удобно. Конечно же, ему удобно каждый раз резать социальные расходы, потому что надо экономить деньги в бюджете и тратить с государственной точки зрения на более приоритетные задачи: на оборону, безопасность, на самое себя.

В условиях подобного все возрастающего капсулирования возможны две реакции со стороны населения. Первая – некий революционный взрыв, что бывало в истории. Правда, в российской истории самый свежий пример, пожалуй, пугачевщина. 1917-й год – творчество правящих элит, потом столкнувших подданных в кровопролитной Гражданской войне. 1991 год, когда снова схлестнулись верхи, а народ безмолвствовал, к счастью, обошелся без больших жертв, но СССР развалился.

И сейчас в России люди вряд ли вдруг опомнятся, выйдут на улицы и скажут: нет, хватит, давайте жить по-другому! Потому что очень далеко зашла деградация – и государства, и общества. Государство, существующее бесконтрольно и движимое мотивациями, направленными исключительно на реализацию собственного интереса, вольно или невольно начинает неэффективно распоряжаться бюджетными деньгами. Отсюда коррупция, масштабные хищения, мошеннические схемы. В таких условиях разложение государства происходит очень быстро и сильно, что крайне резко снижает его профессиональный уровень. Мы видим, какого рода решения принимаются и правительством, и Госдумой: они по своему качеству ниже даже по сравнению с тем, что было в 90-е годы.

Сильная деградация наблюдается и в обществе. Падает качество образования, состояние здоровья большинства внушает тревогу. Чего стоят недавно опубликованные данные о том, что у большинства российских выпускников школ отмечены те или иные хронические заболевания. Весьма незначительна и гражданская активность, что во многом можно объяснить целенаправленной политикой государства по удушению любого намека на «короткие поводки» в отношении себя. Но надо отметить, что важную лепту в общественную апатию вносят и стойкие, столетиями воспитанные поведенческие установки двоемыслия и обывательщины.

На Западе, который мы так не любим, но с которым – чуть что – сравниваемся, тоже бывают конфликтные ситуации между властью и обществом. Когда, например, несколько лет назад в Великобритании правительство из-за сложной экономической ситуации решило урезать дотации на высшее образование, студенты вышли на улицы Лондона. Но ни о какой революции речи и не шло в принципе. Проблему решили в рамках устоявшихся демократических процедур. А недавний кризис вокруг Греции? Несмотря на ожидания завистников европейской стабильности, ничего катастрофического не произошло, хотя у власти там по-прежнему «ультралевое» правительство.

Притирка государства и общества, нахождение баланса в их взаимодействии – очень сложный и тяжелый процесс, но в конечном счете создается то, что для нас должно являться образцом. И мы видим бесспорный результат, который даже не в функционировании демократии, гражданского общества и свободе СМИ, а в том, что подавляющая часть людей в Европе живет неплохо. И эта тенденция будет продолжаться: Европа и США выходят из экономического кризиса, а это значит, что благосостояние населения будет и дальше расти. А демократия, гражданское общество и СМИ – наиболее эффективные инструменты обеспечения этого.

Если вернуться к России, то как долго может продолжаться нынешняя ситуация мирного сосуществования двух параллельных, все меньше соприкасающихся миров – государства и общества? Еще недавно казалось, что достаточно ценам на нефть возвратиться на комфортный для нашего бюджета уровень 100 долларов за баррель – и эта с точки зрения государства идиллия продлится еще на десятилетия. Но эта мечта уже несбыточна: российская экономика в ее нынешней модели будет лежать на дне при любых ценах на мировых рынках сырья. Тем более что за кордоном быстро идут процессы реструктуризации энергетической сферы, которая все менее зависит от невозобновляемого природного сырья.

Поэтому российская казна – и без того весьма скромная – будет уменьшаться, как шагреневая кожа. Наиболее активная и перспективная часть населения будет (и уже начала) эмигрировать из страны, остальные окончательно переключатся в режим ежедневного выживания.

Понравится ли это тем, кто российское государство составляет, как это сейчас наблюдается? Думаю, что в какой-то момент это благодушие начнет исчезать. Худосочные коровы дают совсем мало молока. Государство просто вынуждено будет отказывать себе во всем, например в личном обогащении, демонстрации своего величия как подданным, так и окружающему миру. В частности, станут физически невозможными амбициозные планы по перевооружению Российской армии.

Еще один важный момент – прекратится поток бюджетных денег из Москвы для поддержки региональных элит. Что местные бароны станут делать? Увеличивать налоговый пресс на подвластное население? Так про худосочных коров я уже написал. Демонстрировать сепаратизм? Кое-где вполне вероятно. Внутренней стабильности России при любых раскладах это никак способствовать не будет.

И, наконец, обмеление финансового потока от экспорта нефти и газа уже вызывает трения внутри российского государства: еще некогда пышный пирог скукоживается без шансов на восстановление. Приведет ли это к разрастанию внутриэлитных конфликтов и в результате к изменению расстановки наверху? Посмотрим. Но очевидно, что стабильности российской державе это никак не прибавляет.

Оригинал

21-22 ноября пройдет уже третий Общероссийский гражданский форум. Что в этом факте удивительного?
Прежде всего, что он состоится. Наше время славно тем, что государство мастерски имитирует все, что угодно – демократию, гражданское общество, независимость от самого себя. Оно легко навешивает ярлыки «иностранных агентов» и «национал-предателей». А тут в Москве снова соберутся несколько сотен человек со всей страны, которым профессионалы от «внутренней политики» заранее не расписали роли, и никто их строго не предупредил – о цветочках и ягодках говорить можно, а о выборах нельзя.
Второе: неутихающий интерес к Форуму со стороны экспертов и гражданских активистов. Желающих приехать в Москву и поделиться своими мыслями в несколько раз больше, чем мы можем принять. А ведь вполне можно было ожидать общественного разочарования: ну, провели уже два Форума, и где результаты? С точки зрения неравнодушных людей, которые и являются нашей целевой аудиторией, ситуация в стране за эти годы только ухудшилась.
Но что можно считать значимым результатом в нынешних общественно-политических условиях? Предыдущий форум подготовил объемные предложения о том, как можно улучшить жизнь в России. Они касались всей проблематики внутренней и внешней политики. Этот документ был опубликован и разослан участникам Форума, СМИ и, заодно, органам власти. Эксперимент по взаимодействию с государством оказался на редкость показательным: официальные ответы в адрес Оргкомитета поступили всего от 2 (двух!) ведомств, и они были умело составленными отписками. Если мыслить по принципу «а давайте-ка обратимся с прошением наверх, может, нас там услышат», то результат этого эксперимента разочаровывающий. Вот только для кого?
Думаю, что скорее для государства, которое окончательно замкнулось на самом себе, отгородившись от общества и его реальных проблем. А это, как известно, рано или поздно ничем хорошим для власти не заканчивается.
Сейчас мы тем более не ставим в себя в позицию «ходоков к Ленину». Миссия Форума гораздо серьезнее.
Гражданское общество (по крайней мере, та его часть, которая не играет в имитационные действа с властью) должно, во-первых, сохраниться в нынешней кислотной среде – это программа-минимум. Именно поэтому мы считаем крайне важным давать возможность приехать из далекого города N упомянутым выше неравнодушным людям, которые у себя одиноки, намеренно изолированы от местной жизни, чтобы понять: еще не всё потеряно. И это не просто встреча с себе подобными, а, во-вторых, накопление опыта и не замутненных телевизором знаний, которые рано или поздно могут пригодиться в гражданской практике. Мы убеждены, что страна неизбежно предъявит запрос на реальные реформы, которые давно назрели везде – от политической системы до социальной сферы. Нынешнее государство, занятое своими внутренними делами и поддержанием «стабильности», которой уже давно нет, естественно, будет к такому повороту событий интеллектуально и организационно не готово. И тут может пригодиться накопленный опыт решения местных проблем, приобретенные навыки самоорганизации и, конечно, стратегический взгляд на то, что делать.
Понятно, что для реализации этой части миссии Форума явно недостаточно 1-2-дневного съезда в Москве. Задумка намного более глобальна: Форум должен стать постоянно действующей сетевой площадкой для общения, консультирования, креатива, горизонтального (мимо его Оргкомитета) взаимодействия. Для этого у нас есть свой ресурс: www.civil-forum.ru, который динамично развивается. Ежегодный ноябрьский off-line – просто одно из событий в этом потоке.
Любопытен процесс выбора и набор тем, на рассмотрении которых концентрируется объединенный Форумом экспертный и гражданский ресурс. Это не спущенные сверху, из Оргкомитета, сюжеты, а инициативы от проектных групп, многие из которых располагаются не в Москве. Еще два года назад, проводя самый первый Форум, мы уделили большое внимание экономике и положению бизнеса (http://2013.civil-forum.ru/). Однако теперь, несмотря произошедшее с тех пор серьезное ухудшение в этой сфере, участники форума не считают этот вопрос приоритетным. Почему?
Пришло понимание того, что звенья, потянув за которые можно вытащить всю цепь, находятся совершенно в другой области. Этим «звеньям» посвящены дискуссионные площадки приближающегося Общероссийского гражданского форума.
Что имеется в виду?
Например, реформа института выборов, которые не выполняют свою главную роль: формирование полноценных органов законодательной власти. Не менее важны и общественный контроль за действиями власти, возможности которого сейчас законодательно сильно ограничены, и трансформация государственного и муниципального управления. Участники Форума выдвинули для обсуждения и формулируют конкретные предложения по снижению уровня конфликтности, который сейчас в нашем обществе, к сожалению, просто зашкаливает.
Естественной для гражданского общества и, как показывает практика, неочевидной для государства является задача сохранения российского человеческого капитала. Тому, как это сделать на практике, будут посвящены две площадки форума, которые соберут независимых экспертов и гражданских активистов.
Не буду перечислять темы всех площадок – их 16. И они фактически составляют повестку дня для России, которая рано или поздно захочет вырваться из ползучей деградации не только институтов, но смыслов, общечеловеческих ценностей. На площадке, которая ее архитекторами названа «Глобальные вызовы и гражданский диалог», будут обсуждаться вопросы российского цивилизационного позиционирования. Мы с Европой (не географической, а ценностной) или идем каким-то неведомым «особым путём»? Может быть, на этот риторический вопрос полным голосом ответит гражданское общество или хотя бы та его часть, которая разделяет миссию Форума? И не просто ответит, но и призовет к общественному диалогу поверх границ.
В нынешних обстоятельствах легче всего отойти в сторону от гражданской позиции, оправдывая себя тем, что «плетью обуха не перешибешь». Но те несколько сотен человек, которые соберутся в Москве всего через несколько дней, все-таки верят в то, что они это делают недаром. Это дает мне повод для осторожного оптимизма. Исходя из этого обстоятельства и будем действовать.

Пока мы выясняем отношения с внешним миром по поводу того, у кого дальше и точнее летают ракеты, в нашей стране рушится еще то немногое, что было похоже на лучшие достижения современной цивилизации. В частности, я веду речь об академической науке, а точнее – о том, что осталось от Российской Академии наук (РАН).

Когда несколько лет назад сверху были инициированы радикальные реформы этого, казалось бы, незыблемого института общественной жизни, у меня, как заместителя директора академического института, это вызвало чувство недоумения и, в целом, неприятия. Зачем рушить то, что было основано Петром Первым аж в 1724 году и доказывало свою нужность все прошедшие с той поры столетия?

Но реформа свершилась и от Российской Академии наук были отторгнуты практически все институты, перешедшие в систему Федерального агентства научных организаций (ФАНО). Она превратилась в клуб академиков и членов-корреспондентов в числе чуть более 1200 человек, которых обслуживал небольшой аппарат. Правда, кое-какие консультативные функции за РАН остались, например, рассмотрение (без права на окончательное решение) кандидатур на должности директоров бывших академических институтов.

Естественно, что большинство членов этого клуба в той или иной форме демонстрировали недовольство сложившейся ситуацией, в т.ч. и Президент Академии В.Е.Фортов. Какая-то доля (правда, очень небольшая) сочувствия к такому настроения у меня сохранялась вплоть до последних дней, когда произошла позорная эпопея с рассмотрением кандидатуры на должность директора Института экономики бывшей РАН.

Прежний директор – Руслан Гринберг – перешел на должность научного руководителя этого института, уступив дорогу молодому доктору наук Михаилу Головнину, который стал врио. Затем он был тайным голосованием поддержан Ученым Советом института и Отделением общественных наук РАН. Последней академической инстанцией является Президиум РАН, который, как правило, утверждает уже принятые решения.

Однако в данном случае этого не произошло. Явившийся на заседание Президиума академик (а по совместительству – советник Президента) С.Ю.Глазьев предъявил Михаилу Головнину претензию о том, что еще (цитирую) «в 2006 году под его руководством в нашей Государственной Думе был представлен доклад … «Концепция взаимоотношений Российской Федерации с Украиной в межпарламентской сфере»(...) Смысл этого доклада заключался в том, чтобы от имени большой науки обосновать, что втягивание Украины в НАТО и в Европейский Союз никак не является препятствием для развития наших отношений». И вывод, который делает академик (!) С.Глазьев: «Я считаю, что представление такого рода политизированных, заказных, ангажированных исследований, явно не украшает ни Институт экономики, ни господина Головнина, которого нам рекомендовано сегодня определить в качестве кандидатуры директора Института».

Меня в этой ситуации возмутило даже не выступление С.Глазьева (его политические взгляды давно известны), а реакция остальных присутствующих академиков. Большинство из них фактически поддержали С.Глазьева, так и не решив вопрос об утверждении кандидатуры М.Головнина. Более того, Отделение общественных наук (а это несколько десятков членов Академии) во главе с его руководителем А.А.Кокошиным экстренно приняло решение об аннулировании своей поддержки М.Головнина. В новый список для голосования его даже не включили! И руководил всей этой эпопеей Президента РАН академик В.Е.Фортов.

Кстати, для справки: Михаил Головнин не является автором приписываемых ему слов о «втягивании Украины в НАТО и в Европейский Союз». Настоящий автор это письменно подтвердил.

Какая мораль всей этой мерзкой, порочащей и без того подмоченную репутацию РАН такова: теперь я убедился в том, что произведенная реформа Российской Академии наук по своей сути действительно была необходима и оправданна. Все мои претензии только к форме, в которой это производилось.

Я знаю многих академиков и член-корреспондентов, научная и человеческая репутация которых безупречна. Неужели они не захотят после описанного скандала, косвенно бросающего тень и на них, организоваться, провести внеочередное Собрание и переизбрать тех членов Президиума РАН, которые позволили всему этому произойти? Мне кажется, что это последний шанс для того, чтобы спасти остатки того, что когда-то гордо называлось Российской Академией наук.

20 сентября 2015

Революция 2017 года

Если покопаться в прошлом, то можно всегда увидеть вероятное будущее. В отношении России эта мысль тем более актуальна, потому что нас трясет на ухабах истории уже не первое столетие. Поэтому картинок, в которые стоило бы вглядеться, более чем достаточно.

Вот, например, конец XIX — начало XX века. Золотое время. Россия на всех парах врывается в мировую элиту по масштабам и темпам развития своей экономики. Появляется тяжелая промышленность, интенсивно строятся железные дороги (один Транссиб чего стоит!); университеты, ничем не уступающие самым лучшим зарубежным, куют собственные кадры людей с высшим образованием; в сельском хозяйстве формируется класс мелких и средних собственников. Казалось бы, еще немного — и Россия станет одним из флагманов европейского мира. Остается самая малость: переход от самодержавия к конституционной монархии английского образца. Октябрьский (1905 года) манифест Николая II провозгласил:

«1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

2. Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в мере возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив этим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку.

3. Установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной Думы и чтобы выбранным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от НАС властей».

Всего лишь через 12 лет в России к власти пришли большевики, которые на целых 70 лет сделали страну полем для взятого из утопий коммунистического эксперимента. При этом надо отметить, что после Гражданской войны и политических «чисток» оставшееся в наличии население безропотно подчинилось такому выбору. Более того, Сталина с его политикой уже к середине 30-х годов прошлого века искренне поддерживало устойчивое большинство.

Из-за чего же произошел этот радикальный переворот всей российской жизни? Причин много. Но главные, с моей точки зрения, таковы.

Во-первых, Николай II при первой же возможности выбросил Октябрьский манифест в мусорную корзину, думая, что запаса прочности самодержавию хватит очень надолго. Но это привело к массовому неприятию монархии среди тогдашней интеллигенции и разночинцев, что создало благодатную почву для распространения в этих кругах марксизма.

Во-вторых, плоды социально-экономического прогресса конца XIX — начала XX века делились крайне неравномерно между различными частями российского общества. В быстро растущих городах появились люмпены, а в деревне из-за увеличивающегося имущественного расслоения образовался критически большой класс «крестьян-бедняков», т.е. все тех же люмпенов.

В-третьих, указанной выше революционной интеллигенции для реализации своей утопии нужно было пушечное мясо, готовое свергать все и вся ради безнаказанного грабежа. И эта смычка с люмпенами произошла. Призыв «Капитала» к «экспроприации экспроприаторов» был быстро переведен на русский язык как «грабь награбленное». Эта фраза использовалась в позитивном контексте даже Владимиром Лениным. 24 января 1918 года в речи перед отправлявшимися на фронт агитаторами он сказал: «Прав был старик большевик, объяснивший казаку, в чем большевизм. На вопрос казака: «А правда ли, что вы, большевики, грабите?» — старик ответил: «Да, мы грабим награбленное». Три месяца спустя в своей речи на заседании ВЦИК Ленин сказал по поводу этого уже вполне сложившегося лозунга: «Я не могу найти что-нибудь неправильное, если выступает на сцену история. Если мы употребляем слова «экспроприация экспроприаторов», то почему же нельзя обойтись без латинских слов?»

Этот экскурс в прошлое мне кажется крайне актуальным сейчас. В начале 1990-х Россия мощно шагнула в совершенно новую реальность демократии и рыночной экономики. Но прошло всего лишь 25 лет — и маятник может качнуться в совершенно противоположную сторону. Называть это «левым поворотом» я бы не стал, хотя бы потому, что переход власти от правых к условным «социал-демократам» в Европе не означает ниспровержения основ общественного строя. Даже в Греции, где на выборах победила ультралевая СИРИЗА, дальнейшее развитие событий протекает вполне по демократическим лекалам.

России угрожает другой, принципиально более опасный поворот.

Если сравнивать с самодержавной Россией XX века, то день сегодняшний дает обильную почву для совпадений.

Например, происходит быстрая люмпенизация населения, что предопределено многими факторами: низким качеством образования, упадком массовой культуры, обилием «плохих» (т.е. непрестижных и малооплачиваемых) рабочих мест, стягиванием наиболее активных и продвинутых людей в немногочисленные крупные города, оставляя в других населенных местах критическое число «сирых и убогих».

Типичное отношение к нынешним государственным институтам крайне негативно. Авторитет власти держится только на фигуре Владимира Путина, который в массовом сознании давно перестал быть Президентом, превратившись в вождя, если хотите, самодержца.

Вот только нет тогдашнего образованного класса, который, опираясь на люмпенские инстинкты, снес монархию. Нынешняя оппозиция разрозненна и малопопулярна, потому что Владимир Путин очень умело опирается на большинство, которое уповает на чудодейственные возможности власти его окармливать. Почти библейская картинка, когда Иисус накормил 5 тысяч своих почитателей пятью хлебами и двумя рыбами.

Но если вернуться в день нынешний, то именно такой настрой большинства может сыграть злую шутку с властью, которая (хочет она того или нет) сама себя все более затягивает в воронку собственной несменяемости. Однако рано или поздно смена неизбежно происходит. При этом, если нет демократических институтов, начинается полоса колоссальной неопределенности. Порфирио Диас управлял Мексикой более 30 лет (1876–1911 гг.) и оставил после себя 7-летнюю гражданскую войну. Иранский шах Реза Пехлеви был у власти 38 лет и в 1979 г. был сметен исламской революцией. Президент Мубарак стоят во главе Египта 30 лет, и его уход стал началом смуты, которая только недавно была прервана военным переворотом фельдмаршала Ас-Сиси.

А теперь представим себе, что началась «послепутинская» эпоха. В условиях массовой неприязни по отношению к государству как институту новые вожди будут искать ключики для завоевания поддержки большинства, опечаленного отсутствием «национального лидера». Начинать демократические реформы, возобновлять развитие рыночной экономики? Непопулярность «перестройки-2», реформ начала 90-х, «модернизации» — очевидна. Зато энергичный отклик в массах найдет модифицированный призыв «экспроприировать экспроприаторов». В нашей конкретной ситуации это означает:

— введение прогрессивной шкалы налогообложения доходов, в которой наибольшие ставки могут достигать 50 и более процентов;

— возобновление применения налога на наследство;

— перекрытие границ с целью остановить вывод из страны капиталов и валюты;

— возвращение на практике к вопросу о справедливости и законности приватизации начала 1990-х;

— директивное создание т.н. «народных предприятий», в которых собственником выступает исключительно трудовой коллектив;

— национализация земли, переход под контроль государства практически всей крупной промышленности;

— бесконтрольная денежная эмиссия, инфляция, дефицит товаров.

Ко всей этой перетряске основ, конечно, можно добавить многочисленные эксцессы на местах по отъему «незаконно» и «несправедливо» заработанного имущества. Мы еще много раз вспомним швондеров и шариковых из «Собачьего сердца» Михаила Булгакова…

Я никоим образом не призываю сохранить в России все как есть. Стабильность, о которой нам так сладко нашептывает в ухо пропаганда, уже потеряна. В любом случае даже нынешней власти надо что-то предпринимать, не ограничиваясь косметикой и словесными мантрами о том, что завтра все будет хорошо. Просто, пока не поздно, надо попытаться начинать пусть непопулярные для большинства, но жизненно необходимые для будущего страны реформы во всех сферах жизни: от экономики до политики. Важнейший ресурс, который может стать «подушкой безопасности» для того, кто на это решится, — высочайший рейтинг народного доверия Владимиру Путину.

В этом, может быть, и состоит последний шанс для нынешней правящей элиты выполнить свой патриотический долг. В противном случае катастрофа 1917 года может повториться (какое совпадение!) ровно через сто лет. Неужели Россия за прошедший век ничему не научилась?

Оригинал

1457012

Читайте также:

«Что плохого я сделала Родине?!» Налог на землю для пенсионерки вырос в 75 раз
Ветеран труда должна заплатить за родовой участок 131 000 рублей

Чубайс-гений, Чубайс-злодей: как оценивать переписку с Жанной Немцовой?
Подход, который он предлагает, умаляет общественное значение преступления

РПЦ не сдается: Исаакиевский останется музеем, на очереди Собор Спаса-на-Крови
Дискуссия вокруг притязаний Епархии Санкт-Петербурга на памятники культуры не закончилась

Социальная статистика не радует. Сплошные минусы в разделе доходов населения, зарплат, расходов на образование и здравоохранение, увеличилась смертность. Эксперты пристально анализируют цифры, ловят тренды: нащупали мы дно или нам еще падать и падать? А у меня давно сформировалось стойкое ощущение, что статистика и реальная социальная политика никак не связаны между собой.

Если понимать под «политикой» сферу принятия принципиальных решений, то социалке сегодня не позавидуешь.

В нормальной ситуации, как мне представляется, отрицательная статистическая динамика является для власти четким сигналом, что надо эти цифры каким-то образом поправлять.

Очевидно, что первейшим инструментом тут являются бюджетные расходы. Вспомним, как в 2008–2009 годы, почувствовав, что достигнутый уровень жизни населения под угрозой, тогдашнее правительство бросило массу денег на так называемую «валоризацию» пенсий и поддержку занятости, были выделены средства на региональные программы реформирования здравоохранения. Я сейчас не буду обсуждать эффективность этих финансовых вливаний — важен сам факт именно такой реакции государства на начинавшийся кризис.

Кстати, тогда не был задействован еще один важный инструмент — облегчение условий для ведения бизнеса, прежде всего малого, хотя разговоров об этом было много. Напротив, была сделана попытка (частично удавшаяся) увеличить бремя страховых взносов на самозанятых, были повышены взносы в систему обязательного медицинского страхования, введены коммерческие ставки налога на недвижимость, регионам дано право устанавливать с бизнеса «торговый сбор» — уже введенный, в частности, в Москве.

И, видимо, не менее важный инструмент социальной политики, без использования которого она не может считаться эффективной — встраивание в нее и негосударственных акторов: муниципалитетов, НКО, активных граждан. Но с этим уже в конце 2000-х у нас пошли системные сбои. Местное самоуправление целенаправленно огосударствлялось, общественные организации загонялись в прокрустово ложе жестких ограничений деятельности, активность граждан не поощрялась (больше трех не собираться). И все это под флагом мифических угроз политической стабильности.

Что изменилось сейчас, в условиях новой волны кризиса? Только то, что ни о какой социальной помощи и речи не идет.
Пока наблюдается незамысловатый отъем денежных доходов населения и прямое снижение финансирования здравоохранения и образования. Практически официальное оправдание: мировая экономика стагнирует, утягивая вниз и Россию. Понятно, что такое объяснение удовлетворяет далеко не всех. Поэтому государственной пропагандой, в которой участвуют и высокопоставленные чиновники, выдвигается уточненная версия: это плата за присоединение Крыма.

Из-за этого несправедливый по отношению к нам Запад ввел санкции, на которые мы, доказывая свой статус вставшей с колен державы, ответили адекватно, запретив импорт почти всей европейской еды. Подоплека этой версии понятна: прилив патриотических чувств многократно компенсирует снижение (пока не радикальное) уровня жизни большинства. Но если заглянуть еще глубже, то власть строит свою «социальную политику» на твердом убеждении, что российский народ неприхотлив, адаптивен и спокойно воспринимает начавшие появляться проблемы своей будничной жизни, а «недовольные» загнаны в маргинальные ниши.

Ведь жили же в брежневское время без колбасы на прилавках магазинов — и не голодали! Более того, запускали ракеты в космос и своей военной мощью были почти равнозначны Соединенным Штатам.

А все эти Сахаровы и прочие диссиденты были общественными изгоями.

Надо отметить, что такая «социальная политика», густо замешанная на манипулировании общественным сознанием, пока показывает свою высокую эффективность. Народ не просто безмолвствует из-за страха репрессий: он аплодирует проводимой политике по отношению к внешнему миру и мирится с тем, что происходит с его собственным ежедневным существованием.

Это достигается обещаниями вот-вот начинающего отталкивания от дна и возвращения уже через год-два докризисных стандартов жизни.
Тем самым «социальная политика» из сферы эффективного государственного управления быстро перекочевывает в область PR-пропаганды. А это уже муляжи, мифы и пр. и пр., дающие быстрый результат в виде высоких рейтингов одобрения, но резко снижающие возможности вернуться к норме без масштабных управленческих потрясений.

О чем идет речь?

Прежде всего, о качестве человеческого капитала. Постоянная пропагандистская обработка людей, в конечном счете, никогда не приводит к успеху с точки зрения общественного прогресса. Можно указать на несколько наиболее очевидных негативных последствий.

Люди, все более озаботившись проблемами сиюминутного выживания, начинают экономить на образовании и поддержании здоровья себя и своих детей. Это резко снижает потенциал будущего социального и экономического развития. Должен напомнить о цифрах: доля людей, живущих на доходы ниже прожиточного минимума (в целом по всему населению России на второй квартал 2015 года он был установлен правительством в размере 10 017 руб. в месяц), в России увеличивается и сейчас достигла, по официальным данным, 16%.

При этом надо помнить, что прожиточный минимум — это черта физического выживания. Если же применить «социально приемлемый потребительский бюджет, отвечающий минимальным потребностям», который разрабатывает Всероссийский центр уровня жизни, то там речь идет о 25–30 тыс. руб. в месяц на члена семьи.

Ниже этого порога живет уже не менее 13 населения. Во многих регионах, а также в сельской местности, малых городах этот параметр зашкаливает и за 50, а то и больше процентов.
И надо не забывать, что проблема даже не в том, сколько людей попали в такое незавидное положение, а в продолжительности их пребывания в зоне ниже черты бедности.

Даже в развитых странах есть небольшие общественные лакуны, в которых накапливаются потомственные бедные, т.е. люди, которых вернуть в мир нормальных социальных отношений часто уже невозможно. Мы, так и не став развитой страной, плодим эти лакуны в огромном количестве с большой вероятностью того, что они сольются в преобладающее в населении большинство. Какая уж тут инновационная экономика? Какие 25 млн высокопроизводительных рабочих мест могут быть созданы даже не к 2020 году, как предписано указом президента, а к 2035 году?

Обработка мозгов по принципу «ничего не делай, начальство все за тебя решит, и тебе станет хорошо» приводит к потере такого важнейшего человеческого качества, как способность к взаимоотношениям с себе подобными.
Типовой россиянин считает любую политику «грязным делом», скептически относится к институту выборов, со спокойствием наблюдая, как это право у него постепенно, но неуклонно отбирают. Даже договориться друг с другом о создании ТСЖ в собственном доме, как правило, недосуг. А ведь способность к самоорганизации без отмашки сверху крайне важна не только в сфере общественно-политической активности, но и, возвращаюсь к экономике, для организации современного производства.

Враждебность по отношению к внешнему миру, синдром избранности (исключительности) также никогда к успеху не приводили. Это мы видим на примере Советского Союза. Даже современный Китай, который никогда не был открытым обществом, всем своим развитием последних лет демонстрирует тренд к избавлению от этого тяжелого наследия. А мы балуемся «антисанкциями», не считаясь с тем, что они наносят ущерб уровню жизни большинства, трещим про тотальное «импортозамещение», которое осуществить невозможно без глубокой архаизации страны. Все это сбивает людей с толку, вводит их в истерическое состояние, резко умножает конфликтность внутри общества.

Несмотря на наличие «социального» вице-премьера в российском правительстве и целого полка его подчиненных в многочисленных министерствах и ведомствах, реальная политика в этой сфере куется совершенно в других кабинетах. Это колоссальная управленческая ошибка, которая лишь усугубляет реальную социальную ситуацию.

Может ли такое положение продолжаться годами и даже десятилетиями? Вполне. Посмотрите на Аргентину и Венесуэлу — очень богатые природными ресурсами страны, в которых подавляющая часть населения уже не одно поколение живет в нищете и малообеспеченности.

Есть ли у нас шанс вырваться из такого недостойного положения? Пока он, увы, не просматривается. И дело здесь даже не в отсутствии необходимого количества денег на социальные программы, а в природе государства российского, которое заточено на обслуживание самого себя.

Население — не более чем расходный материал. Так было во времена всех российских «эффективных менеджеров» — от Петра I до Сталина. Застойность времен Брежнева — в том же ряду.
Просто изменились методы эксплуатации человеческого капитала. Сейчас, после очень короткой попытки изменить это положение во времена горбачевской перестройки и раннего Ельцина, появляются признаки возвращения в прежнюю историческую колею.

Это несет огромные риски отбрасывания России с нынешней позиции влиятельной региональной державы к обидному статусу мирового захолустья. Напоминать о себе нам, видимо, придется только наличием ядерного оружия.

Оригинал

Преемственность власти как средство от потрясений

Если говорить о перспективах ближайшего российского будущего, то предполагать какие-то варианты, наверное, уже бессмысленно. Или пока бессмысленно. Нынешние популярные размышления о том, какой сценарий развития событий будет разыгрываться позитивный или негативный, выглядит странно. Единственное, что понятно: наш выбор в том, чтобы, как в старинной притче, отрубить у кошки хвост сразу или же мучить ее, обрубая его постепенно, по частям.

Почему выстраивание каких-то рациональных сценариев бессмысленно? У нас практически разрушились так до конца и не построенные институты, которые регулируют в нормальном, а не авральном режиме смену курса, а вместе с ним и людей у власти. Даже в далеко не демократичном Китае каждые 10 лет меняется руководство страны — и об этом известно заранее, включая имена новых лиц.

А вот в истории СССР и России переход от одного лидерства к другому всегда происходил неординарным и неформальным способом, исходя из каких-то подковерных соображений. Может быть, каким-то подобием институционального перехода (реальные выборы, правда, проводимые в революционное время) было появление Бориса Николаевича Ельцина в качестве руководителя страны. Но вот его уход уже произошел в духе старых традиций: неформальные договоренности в очень узких кругах выдвинули на первый план тогда малоизвестного Владимира Путина. Ровно такой же выглядела ситуация с приходом Дмитрия Медведева на первую позицию и его уходом оттуда.

Вот и сейчас все разговоры о потенциальном преемнике Владимира Путина (а он ведь когда-нибудь появится!) сводятся к поиску каких-то потаенных комбинаций и договоренностей, сюрпризов, ошарашивать которыми наш президент большой мастер.

Такого типа руководство развитием страны — далеко не уникальный феномен. В мире масса примеров государств полуавторитарного, авторитарного и тоталитарного типов, в политике которых проглядывают личностные черты «национального лидера». Все, что происходит в этих странах, фактически авторский проект вполне конкретного человека, который находится на вершине пирамиды власти.

Понятно, что и в самой демократической стране от первого лица кое-что зависит, но вся эта специфика быстро купируется политическими конкурентами, независимыми от государства СМИ и общественным мнением. У нас же недаром говорят: власть носит персонифицированный характер. Вспоминается Япония, где эпохи назывались именем правящего императора, что было не простой формальностью. Вспомним, например, эпоху Мэйдзи. И в России правление каждого царя, его личностные черты оставляли совершенно специфический отпечаток в нашей истории. Прерванная в 1917 году традиция регенерировала в эпоху тирана Сталина, затем оттепельного Хрущева, застойного Брежнева, перестроечного Горбачева, бунтаря (в первом фрагменте его руководства) Ельцина, определяя и тип политической системы, и механизмы принятия решений.

При Владимире Путине эта традиция нисколько не изменилась и, более того, приняла совершенно очевидные формы. Теперь все значимые вопросы внутренней и внешней политики решает он лично без предварительных устоявшихся процедур публичных и непубличных неимитационных обсуждений. Вот вам и неоднократно упомянутые им же «ручное управление», «вертикаль власти», что выливается в полное отсутствие реальной стратегии развития России. Сейчас же недаром говорят, что страна летит куда-то без парусов и ветрил. А все потому, что лично Владимир Владимирович, исходя из каких-то только ему ведомых обстоятельств, крутит штурвал нашего общего корабля. Окружающие его помы, штурманы и матросы просто слепо выполняют приказы. А если кто не согласен — полезай в трюм с пассажирскими каютами либо слазь с корабля.

Если бы Россия спокойно дрейфовала по притихшему мировому океану, то такой тип руководства был бы по крайней мере не вреден. Но океан-то штормит! Нас всех куда-то несет. Нужно прокладывать стратегический курс, правильность которого обеспечивается напряженной работой всей политической элиты, а не только первого лица. Осознание необходимости смены стиля управления — от личностной персонификации к политической (в идеологическом смысле этого понятия) идентификации — стало бы принципиальной новацией. Следующим шагом стала бы выработка стратегического курса.

Но пока, несмотря на ускоряющуюся деградацию экономики и человеческого капитала, критическое нарастание напряженности в наших отношениях с внешним миром, политическая элита, оцепенев, ждет руководящих и направляющих указаний сверху. А Владимир Владимирович думает…

Есть о чем. Как, например, что-то начать менять в системе и в то же время не допустить потерю контроля над развитием событий, как это произошло, например, во времена горбачевской перестройки. Ее, как известно, начали не народные массы, изголодавшиеся из-за отсутствия на прилавках колбасы, а полновластные члены Политбюро. И что получилось в итоге? Исчез Советский Союз, в котором, между прочим, Владимир Путин родился и сформировался как личность.

Чтобы такого фиаско, на этот раз с Российской Федерацией, не произошло, перед Владимиром Путиным, как мне представляется, стоит задача запустить перемены внутри нынешнего авторитарного режима, не меняя кардинально его природы. Задача слегка напоминает квадратуру круга, потому что тот масштаб вызовов, который стоит перед страной, требует не просто смены каких-то лиц в ближайшем окружении, но формирования каких-то институтов, которые работают независимо от того, кто является главным и какие персоны осуществляют власть в стране.

В Сингапуре Ли Куан Ю начал решать эту задачу, передав власть своему сыну и оставшись при нем главным советником. В Китае, мы помним, очень мудро поступил Дэн Сяопин, когда формально ушел с первых позиций, но при этом оставался отцом нации. Это он сформировал работающий и поныне институт коллективного руководства и плановой сменяемости лидеров страны каждые 10 лет. Сейчас мы видим, что Китай со своими неразвитыми институтами демократии и общественной жизни все же движется в сторону экономического и социального прогресса. Значит, даже внутри авторитарной системы первое лицо может без каких-либо дворцовых переворотов и катастрофических потрясений начать деформацию режима изнутри.

Есть, конечно, и неудачные примеры. Тот же Пиночет в Чили, который попытался от своей диктатуры перейти к «управляемой демократии» с особыми привилегиями для себя, последние годы жизни находился под судебным преследованием. Тем не менее там бескровная трансформация режима произошла, пусть и ценой его личного дискомфорта. Опыт Латинской Америки показывает, что не катастрофический переход от авторитарных форм правления к демократическим в принципе возможен, но для этого нужна политическая воля первого лица, его умение каким-то образом очень точно и тонко это сделать.

Кстати, Владимир Путин, видимо, пытался осуществить мягкий вариант трансформации режима, передав в 2008 году власть Дмитрию Медведеву. Но, видимо, что-то пошло не так, как ему хотелось. И все закончилось позорной и по форме, и по смыслу «рокировкой». Этот неудачный опыт преемничества, видимо, сильно сдерживает Владимира Владимировича от новых попыток его повторить.

Можно, конечно, по-прежнему ничего не делать, уповая на чудо (например, на рост цен на нефть) или считая, что у нынешней системы есть еще достаточно большой запас прочности. И дело здесь не только в золотовалютных запасах, но и в массовой народной поддержке лично Владимира Путина.

Парадокс нынешней ситуации в том, что чем хуже социальная ситуация, тем больше люди надеются на государство, которое выделит что-то из своих закромов, и на вождя, который им обязательно вернет докризисный жизненный стандарт. А если закромов особо-то и нет уже? Но народ пока еще выжидает и надеется. Элиты в том же положении: ждут его личного решения, куда все дело повернется.

В ближайшие месяцы будет во многом решающая ситуация, потому что Владимир Путин, видимо, все еще надеется на возобновление экономического роста. И дело здесь даже не в цифрах, а в тренде: пусть будет хотя бы +1%. Тогда можно сказать людям, что мы самый трудный период пережили, выдержали санкции и давление на нас, теперь мы постепенно начинаем восстанавливаться. Но шансы на такое оптимистичное заявление быстро уменьшаются. Качество экономической модели, которая в России сформировалась, оказалось гораздо хуже, чем он предполагал. Начинают реализовываться самые пессимистические варианты.

Нефть в районе 40 долл. за баррель — видимо, надолго. С газом ситуация складывается таким образом, что через несколько лет, если все будет развиваться так, как сейчас, мы просто потеряем покупателей в Европе. С Китаем ситуация тоже поворачивается совершенно не в ту сторону, на которую рассчитывали еще год назад. Поэтому поле для маневра, не сдвигаясь при этом с места, для каких-то оптимистических заявлений резко сужается. Еще год-два, и говорить, что мы все платим цену за возвращение статуса великой страны, защищаем свой суверенитет, в то время, когда будет все социально намного хуже, станет очень большим политическим риском. А ведь в 2018 году должны пройти очередные президентские выборы.

К принятию какого-то судьбоносного для страны решения Владимира Путина должно подталкивать и развитие международной ситуации. Мир сейчас начинает разделяться на две большие части. Первая — цивилизованная часть: бывший глобальный Север (Европа, Северная Америка) + Индия, Япония, Австралия, Новая Зеландия, Израиль, большая часть Латинской Америки + Китай и ряд стран Юго-Восточной Азии. На этом пространстве либо уже укоренились институты бескровной и системной трансформации смены людей у власти, либо к этому дело идет. Еще несколько десятков лет назад это цивилизационное пространство было намного меньше. Это к вопросу о том, что такое общественный прогресс.

Но есть другое пространство, где идет разрушение всех институтов, постоянно происходят революции, отрицаются даже элементарные ценности человеческого общежития. Сейчас это в основном многие районы Ближнего Востока, Северной и Центральной Африки.

Мы, несмотря на всю риторику, которая должна относить нас к цивилизованному сообществу, скатываемся все ближе к оппонентам этого сообщества:

— выхолащивание демократии, например, через отмену выборов мэров и в целом уничижение роли местного самоуправления;

— огосударствление гражданского общества;

— системное издевательство над малым и средним бизнесом;

— клерикализация общественной жизни;

— профанация института суда и правоохранительной функции;

— фактическая ликвидация социального государства;

— использование мощнейшей пропагандистской машины для дезориентации людей.

Еще немного — и мы станем Венесуэлой с ядерным оружием. Там, напомню, люди стоят в многочасовых очередях в ожидании выброса в продажу туалетной бумаги. При этом тамошняя госпропаганда пока успешно объясняет чавесовско-мадуровскому большинству, что во всем виноваты проклятые американцы.

Но, может быть, у Владимира Путина не хватает адекватной информации о том, что происходит в мире и в собственной стране? Он, как известно, ее получает из очень многих источников. Но не произошла ли деформация этого процесса в условиях персоналистского режима, в котором произошла естественная селекция: к верховному уху пропускают только «хорошие новости», надеясь на сохранение позиций, а возможно, и на продвижение, награды. А всех, кто пытается привлечь внимание к нарастающим системным угрозам, либо обзывают «критиканами», «алармистами», «паникерами», либо изолируют от возможного контакта с президентом. Отсюда — неприкрытая постановочность всевозможных «прямых линий», «встреч с общественностью» и т.п.

Вспоминаю ставшее печально знаменитым заявление президента на Совете по науке и образованию: «Так называемые иностранные «фонды» по школам работают. Сетевые организации. Просто шарят по школам Российской Федерации. Много лет. Под видом поддержки талантливой молодежи. На самом деле как пылесосом высасывают просто и все. Уже прямо со школы абитуриентов берут, на гранты сажают и увозят». Он, судя по всему, в это искренне верит, прочитав в какой-то очередной секретной аналитической записке. Но это элементарно не соответствует действительности, в чем легко можно было бы убедиться, если использовать классический прием работы с информацией, которому Владимира Владимировича обучали еще в Высшей школе КГБ: ее перепроверка.

В общем, продолжаем типично российское занятие: ждем сигнала сверху? Для многих это единственная форма поведения в нынешних условиях. Но пока есть и другой вариант, хотя реализовывать его все труднее и труднее: не надеясь на верховную мудрость (хотя она бы и не помешала), накапливать знания, контакты и человеческие связи впрок. Этот багаж, надеюсь, все-таки не пропадет и поможет отвратить Россию от падения в омут мракобесия и ментальной деградации.

Оригинал

2358894

фото: Алексей Меринов

Мой дед, чью фамилию я ношу, родился в конце XIX века. Он был мелким ремесленником, но его семья не бедствовала, были даже какие-то фамильные ценности. При этом питание было однообразным по своему ассортименту: хлеб, картофель, крупы, элементарные молочные продукты (практически без сыра), сахар, постное масло, выращенные местными крестьянами овощи и фрукты, а также далеко не каждый день куриное мясо, яйца, речная рыба. Праздничные блюда делали ровно из тех же продуктов, но просто с большей выдумкой.

Импортная еда в тогдашних магазинах была, но моей бабушке, так же, как и подавляющему большинству жителей Российской империи, в голову не приходила мысль ее покупать. И дело не в ценах, а в принципах провинциальной жизни простых людей. Принимая гостей, пекли пироги, а не покупали торты или пирожные, резали собственную живность или прикупали свежее мясо на близлежащем рынке, а не бежали в магазин за полуфабрикатами, ветчинами или колбасой. Сыр, кстати, считался предметом роскоши, его потребляли узкие городские слои аристократии и интеллигенции.

С переходом к советскому времени ситуация ухудшилась: крестьян обобрали как липку еще во времена коллективизации, а в городах более-менее разнообразный рацион питания остался лишь у узкого слоя партноменклатуры. Твердый сыр если и появлялся в магазинах, то был всего лишь одного-двух сортов. А уж ветчина (которая из венгерских консервных банок) была украшением праздничного стола, и ее доставали по большому блату.

Развал СССР мало что изменил во всей этой потребительской картинке. Единственное существенное новшество: появилось невиданное прежде изобилие на магазинных полках, а также открылись границы для выезда. Но им, по сути, в 1990-е годы могли наслаждаться лишь немногие: те, у кого появились шальные деньги от ничем не ограниченного бизнеса. Вот тогда в обиход и вошли пармезан с хамоном. Но подавляющая часть населения, в том числе и в крупных городах, еле сводила концы с концами, экономя на всем, выбирая сыр подешевле (а не повкуснее), и обходила стороной полки с мясными деликатесами.

2000-е годы начали менять ситуацию. Доходы у довольно многих стали позволять реализовывать право выбора продуктов, исходя не только из цены, но и из личных вкусов. К началу экономического кризиса 2008 года, по мнению экспертов, в стране к среднему классу можно было отнести уже 10–15, а по некоторым оценкам — и все 20 процентов населения. Это были прежде всего жители Москвы, Санкт-Петербурга, других городов-миллионников. Ничуть не меньше людей хоть и не дотягивало до стандартов потребления среднего класса, но уже воспринимало эти стандарты как свое желаемое завтра и всячески тянулось к ним. Можно сказать, что к концу первого десятилетия XXI века в России, впервые в ее истории, сформировались две примерно одинаковых по масштабам распространенности модели потребительского поведения:

— патриархальная, не принимающая ценности выбора, несмотря на уровень доходов семьи;

— модернизационная (современная), опирающаяся на ценности выбора (и не только продуктов питания).

Конечно, нельзя забывать, что в России даже в самые социально благополучные времена была и есть заметная прослойка — не менее 10% населения — настоящих бедняков, для которых главным вопросом повседневного существования является элементарное выживание. Для этих людей любой сыр был и есть просто предмет роскоши.

Что происходит сейчас с потребительским поведением россиян?

Начну с самого очевидного. Не далее как в июле социальный вице-премьер Ольга Голодец заявила: «Численность бедных достигла 22 млн человек. Это критично».

Конечно же, окреп и тот сектор российского народа, который практикует патриархальную модель потребления. Ничего нового для этого сектора не произошло, социальные ухудшения (рост цен и тарифов, снижение доходов) вроде бы есть, но пока далеко не критичны. По крайней мере по сравнению с бедственными 1990-ми. Тем более что власти повторяют как мантру, что вот-вот сползание вниз остановится, начнется экономический рост и всё скоро вернется на круги своя. Надо только немного потерпеть. И люди в это верят.

Социологи ВЦИОМ отмечают: с января по июль этого года стало заметно больше тех, кто сказал о том, что уже более полугода покупает более дешевые, чем ранее, продукты и товары (с 22% до 32%). Конечно, среди этих людей есть и бедные, и те, кто придерживается патриархальной модели, но, скорее всего, значительно выросло число представителей среднего класса и тех, кто к нему близко примыкает.

Можно было бы и не обращать внимания на происходящие сдвиги. Народ ведь спокоен — и в столицах, и в провинции он не выражает недовольства своим социальным положением. Однако при оценке ситуации нельзя сбрасывать со счета макроэкономику. Имеющийся сейчас в России кризис — всерьез и надолго. Даже если в конце этого года или в 2016-м сворачивание производства и снижение доходов населения закончится, то, как единодушно признают все независимые эксперты, полноценного экономического роста (а это не менее 5% ВВП в год) мы не получим. Даже если каким-то чудом взлетит цена на нефть.

Вспомним итоги 2013 года. Еще не было украинского кризиса и санкций, нефть стоила чуть ли не 110 долл. за баррель, а темпы роста ВВП составили менее 1,5%. Это, хочу напомнить, меньше, чем тогда выросла вся мировая экономика, а также экономика многих развитых стран. Уже тогда стало понятно, что Россия перестала догонять не только Западную, но и Восточную Европу, не говоря уже о нашем, как оказывается, геополитическом сопернике — США.

Ну и что, спросите вы? А нужно ли нам кого-то догонять? Мы и сами с усами — импортозаместимся и будем жить не тужить без пармезана и хамона.

Я не буду здесь обсуждать реальность импортозамещения. Почитайте доклад с красноречивым названием «Продовольственное эмбарго не стало поводом для активной политики импортозамещения», который опубликовал Аналитический центр при Правительстве России. Хочу сказать о другом.

Переход покупателей к выбору сыра не по его вкусовым качествам, но по простому сопоставлению цены, а еще и явное обеднение ассортимента из-за наших антисанкций, неизбежно снизят количество людей, которые следуют модернизационной модели потребительского поведения. А это очень серьезная угроза качеству российского человеческого капитала.

Дело в том, что именно средний класс и примыкающие к нему слои являются нашей надеждой на российское будущее в стандартах XXI века. В эти стандарты входят и высокотехнологичные рабочие места (кстати, с высоких трибун перестали вспоминать о том, что к 2020 году надо их создать целых 25 миллионов), и отличный предпринимательский климат, и конкурентная политическая система, и мощное местное самоуправление, и эффективное гражданское общество, и много чего другого. В основе всего этого набора лежит ценность реализации права выбора при походе в магазин, которая, несмотря на тяжелое историческое наследство, все-таки стала приживаться на нашей почве, превращаясь из сугубо элитарного в действительно массовый феномен. Выдерните этот кирпичик из общественной жизни — посыплется все, что Россия приобрела за последние более чем 20 лет своей постсоветской модернизации.

Чтобы остановить эту деградацию, нужно для начала этот процесс хотя бы признать в качестве общенациональной угрозы будущему страны. И, конечно, без реформ, активизирующих прежде всего склонные к модернизации слои, у нас ничего не получится. Отметим основные направления преобразований:

— радикальное улучшение условий для ведения малого и среднего бизнеса (налоговые каникулы, отмена проверок, дешевые кредиты и т.п.) и одновременный отказ от антисанкций как от неэффективного и, как показывает практика, часто социально опасного инструмента;

— децентрализация власти с передачей несимволических полномочий и соответствующих налоговых источников повсеместно избираемому населением местному самоуправлению и сектору НКО;

— разъяснение людям, что существованию наших «духовных скреп» ничуть не противоречит потребительское поведение среднего класса.

Понимаю, что все это очень сложно и рискованно для власти. Куда проще пармезан и хамон сжигать в печах. Только как бы нам не пришлось уже через пару-тройку лет относить этот эпизод к темным страницам отечественной истории.

Оригинал

1457012

Читайте также:

Как в Москве купить хамон и пармезан

Письма президенту. Национальная ненависть

Злоба дня. «Иван Грозный убивает своего сыра»

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире