bykov_d

Дмитрий Быков

24 апреля 2017

F

По всем параметрам – от колоссального падения экономических показателей до такого же гигантского обрушения личного рейтинга – эпоха Ельцина была оглушительно провальной, и именно она в конце концов прямо привела к эпохе Путина; но вот парадокс – при всей ненависти отдельных россиян к Ельцину очень многие продолжают относиться к нему сочувственно, а время его далеко еще не получило окончательной оценки. Больше того, ссылка на проклятые девяностые («Вы что же, хотите опять?!») сегодня не работает или по крайней мере далеко не вызывает прежнего эффекта. Ельцин не то чтобы реабилитирован в глазах общества – этого не будет никогда, – но перестал он восприниматься и как жупел.

На мой взгляд, тут две причины. Во-первых, совершенно ясно, что лично Ельцин не получал от власти ни малейшего удовольствия и ничего, кроме разрушенного здоровья и массовых проклятий, она ему не принесла. Видно было, как он мучился, как медленно разрушался – и далеко не только под действием алкоголя, – как терял влияние на ситуацию и в конце концов добровольно ушел в отставку. Нельзя не признать, что большая часть его действий – олигархизация российской экономики, чеченская война, победа Путина, наконец – была для России ужасна по моральным и экономическим последствиям; но видно было и то, что он все это понимал и относился к себе едва ли не хуже, чем его оппоненты. И хотя при нем расцветали весьма мрачные силы, но все-таки его власть не так благоприятствовала самовыражению и самоуважению подонков, как нынешняя.

А во-вторых, Ельцин по масштабу своей личности и своих действий – пусть отвратительных иногда – больше соответствовал России, чем его преемники. А Россия ценит масштаб едва ли не больше всех иных добродетелей. Ельцин не давил прессу, не поощрял обскурантизм, не заигрывал с нацистами. Ельцин был не ангел, но и не бес. При Ельцине не было ощущения тошного бессилия, полной безнадежности, совершенной нашей отстраненности от управления страной и собственной судьбой. Напротив, многим казалось, что их собственная жизнь, да и судьба страны зависят от их воли, способностей и сил. Ельцин почему-то не внушал чувство, что все мы ничтожества перед ликом государства. И сам не обожествлял государство, ставшее сегодня главным фетишем для многих и многих, прежде всего для тех, кто мало работает и никого не любит.

Главное же – мне кажется, что судить о каждом правлении следует с некоторой исторической дистанции. «Ельцин-центр» у нас есть, пусть и не все меня устраивает в его экспозиции. А вот «Путин-центра», по-моему, не будет.

Оригинал  — «Собеседник»

Он всем смешон, Владимир Сафронков.
Весь интернет хохочет над Володей.
Он персонаж язвительных стихов,
Статей, демотиваторов, пародий.

А я скажу: чего еще и ждать?
Подумаешь, уместность, неуместность…
Всю землю он заставил обсуждать
Родной язык и русскую словесность!
Его слова «В глаза, в глаза взгляни!»
И стиль, который сух и лапидарен,
Не менее известны в наши дни,
Чем молвивший «Поехали!» Гагарин.

И эти фразы, в сущности, равны.
Забудем ограниченность и косность.
Тогда мы были космосом славны,
А нынче хамством: это тоже космос!

Есть высота, а есть и глубина,
И глубина по-своему практична,
И важно, что достигнута она
В День нашей космонавтики почти что.
Про нас постыдно мало говорят.
Гораздо меньше, чем во время оно.
«Мочить в сортире» – был последний вклад
В словарь международного жаргона.

«Отпентагонить» – славное словцо,
Но все-таки усталая девица
Захарова – лавровское лицо –
Уже не та. А Сафронков годится.

Поэзия – она всегда права.
Вот, думаешь, скажу сейчас… А хрен-то!
Так брякнуть, чтоб запомнились слова,
Слабо нам всем, включая президента.

И если мы весь мир меняли встарь –
На Западе, а чаще на Востоке, –
То нынче нам дано менять словарь:
Пусть к худшему. Но гопота в восторге.

Такой итог не будет превзойден
Ни полусотней книг, ни даже сотней.
Когда в России пахнет подворотней –
Пускай запахнет ею и в ООН.

Оригинал — «Собеседник»

Блицопрос проводя в Петербурге
(Босс доступен, что хочешь спроси!),
Говорухин возьми да и буркни:
– Жить кому хорошо на Руси?

(Знать, уже и его утомило
Изобилие местных проблем:
Для него бы естественней было
Утверждать, что при Путине – всем!)
Все участники общего сбора
Приготовились к вещим словам.

Путин взглядом пронзил режиссера
И ответил уверенно: «Вам!»
Сочинителям, творческим людям,
Циркачам, сценаристам кино…

Называть поименно не будем,
Потому что вас просто полно.
Я привязан к родимому краю,
Я связал с ним и праздность, и труд,
И сказать откровенно, не знаю,
Хорошо ли кому-нибудь тут,
Но беру это мненье на веру.
К обстановке оно подошло.

Если ты Говорухин, к примеру,
То, конечно, тебе хорошо!
Ты у трона стремительно кружишь,
Как летучая мышь или стриж,
Ты под самым седалищем служишь,
Одобрительно трубкой пыхтишь,
Режиссируешь властные шоу,
Вождь Отечества – твой корешок…

Безусловно, тебе хорошо, у!
Спору нет, что тебе хорошо.
Но и прочим, признаться, неплохо –
Тем, что думают: «Мы не рабы»,
Тем, что встали на путь скомороха
Или путь откровенной борьбы.

Мы к таким прикоснулись завалам
И таких повидали чудил,
Нас бесценным таким матерьялом
Снисходительный Путин снабдил,
Нам досталась такая эпоха,
Что завидуют Свифт или Шоу.
Обывателю, может, и плохо,
Но художнику – да, хорошо!

Нам на пользу покорные слизни,
Недо-ад, недо-рейх, недо-рим…
Из довольно сомнительной жизни
Мы отличные тексты творим!

Это ставит нам голос и почерк,
Наши перья вострит и умы,
И плевать, если честно, на прочих.
Ведь останется Путин – и мы!

Оригинал — «Собеседник»

Чтобы взглянуть на ситуацию со стороны, представим, что руководство Египта, у которого есть уже весьма печальный опыт массовых беспорядков, ответило на теракты против христиан организацией митингов христианской солидарности или шествий против террора. Согласимся, что это выглядело бы прежде всего кощунственно, потому что скорбь, во-первых, не подлежит верховному регулированию, а во-вторых, использовать теракт как повод для сплочения вокруг власти тоже не очень прилично. Но то, что оскорбило бы нас в заграничном исполнении, почему-то спокойно проглатывается в отечественном варианте. Представьте, что египтяне собирают по разнарядке, за деньги, участников митинга, называя его «концертом»! Кажется, это выдавало бы не только безвкусие, но и слабость власти, больше всего опасающейся, что ей предъявят претензии. Ведь всякий теракт воспринимается как прокол спецслужб, независимо от степени их истинной вины. Людей организуют для скорби, чтобы они не самоорганизовались для гнева.

Думаю, проблема в подспудном и всеобщем убеждении, что общество наше к самоорганизации неспособно, что за нас надо делать все — и революцию, и траур, и сострадание. Отсюда массовая убежденность в том, что и теракты организованы властью: в Египте, при всех тамошних проблемах, подобных подозрений нет или они очень уж маргинальны. Отсюда почти всеобщая вера в то, что и несостоявшиеся прогулки 2 апреля организованы провластными провокаторами и направляются из Кремля. Да и 26 марта небось все сделали кремлевские, ибо ясно, что именно они стоят за Навальным! Приветствуем его, кстати, на свободе.

Вот эта глубокая убежденность в том, что российский народ ничего не может сам, что властям лично приходится организовывать за него и лояльность, и протесты, и, если понадобится, революцию, — это и есть самая настоящая русофобия. Ведь недаром «скорбь» и «оскорбление» — слова однокоренные. У нас так много людей с тонкими чувствами! Их оскорбляют ловцы покемонов в храме и сказки Пушкина, а вот платная скорбь почему-то не оскорбляет, и 400 рублей за выход на мгновенно согласованный митинг для них тоже божья роса.

Но тогда приходится признать, что главные русофобы у нас сидят в Кремле, где пытаются подмять и оседлать любое естественное движение человеческой души, будь то скорбь, протест или радость. Потому что народу нельзя доверить ни самоуправление, ни изъявление чувств, ни даже восстание.

К подготовке которого, судя по их стилю и логике, они и приступили в рамках столетнего юбилея Великого Октября. У нас же никуда без календарного повода.

Оригинал — «Собеседник»

Согласно данным ВЦИОМа, каждый четвертый россиянин убежден, что Солнце вращается вокруг Земли. Ничего страшного, сам Шерлок Холмс тоже так думал. Вообще-то подавляющему большинству россиян не требуется не только высшее образование, о чем некогда говорила еще вице-премьер Ольга Голодец, но и многие данные из курса средней школы. Во-первых, низкоквалифицированной работой занято не меньше трети населения; во-вторых, за границей никогда не бывали больше половины наших соотечественников – и что-то их, знаете, не тянет. Любопытство к внешнему миру осталось в прошлом. Зачем россиянину знать, что вокруг чего вращается, если его мало волнует и то, что происходит за границей его сверхдержавы, да что там – его родной сверхпровинции? Ясно же, что «они там» все равно никогда нас не поймут.

И вот как хотите, но это отражение весьма характерных внутренних черт, психологических, так сказать, особенностей. Ведь и уверенность Холмса в геоцентрической модели говорит о крайнем его эгоцентризме, которого он сам не отрицает: Холмс берется за сложные загадки не ради помощи страдальцам, а чтобы дать работу своему вечно скучающему гигантскому мозгу. Геоцентризм и есть предельное выражение эгоцентризма: все вращается вокруг Ммммменя! От геоцентризма не так уж далеко до геополитики, а от нее до паранойи вообще воробьиный шаг. Россияне готовы носить и есть импортное, но так, чтобы при этом глубоко презирать производителей; готовы смотреть американское и латиноамериканское, чтобы при случае выше всего поставить «Бриллиантовую руку» («Ирония судьбы» для них сегодня уже слишком интеллигентна). Не четверть, а три четверти россиян свято убеждены, что все в мире вращается вокруг России, что завидовать ей и вредить ей, отслеживая малейшие мимические намеки президента Путина, – главное занятие всех мировых политиков, тогда как Россия давным-давно находится на периферии их зрения и о самом существовании президента Путина толком осведомлены не более четверти землян. Это тоже, конечно, не говорит об их уме и любопытстве – но и о нашем настоящем месте, увы, тоже кое-что сообщает.

И знаете, я совсем не думаю, что россиян-геоцентриков надо разочаровывать. А то еще натворят дел, побьют друг друга… Я бы на месте нынешней российской власти ближе к выборам-2018 и Солнце объявил бы нашей территорией и доказал бы, что Владимир Красно Солнышко – это именно оно, так называли его наши предки, знавшие, что Солнце изначально наше. Конкурентов все равно не предвидится, а народу какая радость! Можно будет ежегодно в день летнего солнцестояния праздновать присоединение, перекрывая под это дело пол-Москвы.

Оригинал — «Собеседник»

Пример режиссера Александра Сокурова, которого поначалу пытались травить а-ля Макаревич, лишь подтолкнул его коллег тоже выступить против затягивания гаек.

Сокуров, речь сказавши дерзкую —
За это я его прославлю, —
Сумел навлечь такую детскую,
Почти детсадовскую травлю!
Мол, поза, grandiosa mania,
Закос казаться одержимым,
Мол, он хотел привлечь внимание
К себе, а не к борьбе с режимом;
Его винят иные критики,
Что он сказал о властной клике,
Забыв, что «Ника» вне политики,
Точней, политика вне «Ники»;
В нем видят пафосного, хмурого
Певца унынья и печали…
Боюсь, одна вина Сокурова —
Что он сказал, а вы молчали.

Кипит отчаянное гонево,
Бурлят нешуточные говны:
Все, кто в России сделал что-либо,
По умолчанию виновны.
Как много дураков и дур его
Пинают в нынешнем финале!
Боюсь, что вся вина Сокурова —
Что он снимал, а вы стенали.
Снимал при лидере, при идоле,
При процветанье и развале —
Ему за это званье выдали,
Его за это в Канны звали.
Снимал плохое и великое,
И при генсеках, и при «Никах» —
Но ты теперь попробуй выкини
Его из перечня великих!
За это он почтен и травлею,
И завистью, отнюдь не белой.
И ты его не останавливай —
Иди и сам чего-то делай!

Оригинал — «Собеседник»

Ночью 31 марта позвонил Дмитрий Муратов, главред «Новой газеты», и сказал, что только что говорил с женой Евтушенко: ему остаются часы. Дал ее телефон. Маша сказала, что пускают к нему уже свободно, но приезжать бессмысленно: чудом будет, если он доживет до утра. До утра он дожил. «Он не говорит, потому что лежит в кислородной маске, но все слышит и понимает. Если вы хотите что-то сказать ему, я поставлю телефон на громкую связь».

И я стал думать, что можно сказать человеку, который долго был моим любимым поэтом и уж точно самым известным поэтом, пишущим по-русски; человеку, который страшно всех раздражал, хотя этого не заслуживал – но, как сказал его сверстник и самый пристрастный исследователь Лев Аннинский, «рядом живет и работает вот такой графоман, но графоман мне неинтересен. А Евтушенко меня бесит именно потому, что он – родной».

Мы всегда выбираем врага по себе, и Бродский назначил Евтушенко главным врагом по принципу симметрии, по сходству масштаба, по близости темпераментов и противоположности стратегий. Вознесенский ему в конкуренты не годился, потому что был поэтом другой темы – и слава его была все-таки не всенародной; Окуджава и Высоцкий проходили по другому ведомству. А Евтушенко был именно тем, кем Бродский одновременно мучительно хотел и не хотел быть: он был советским поэтом – что выглядело для Бродского явным компромиссом, – и всемирным любимцем, знаменитостью, которой многое можно за границей и на родине. Он был номером первым, чего и Бродский для себя желал – но не такой ценой. Впрочем, оба делали карьеру – и оба могли бы о себе сказать словами Евтушенко: «Я делаю себе карьеру тем, что не делаю ее!» В обоих случаях это было, скажем так, не совсем честно.

Мне сразу возразят, что качество стиха, сама его фактура у Бродского другие, что он несравнимо глубже и, если говорить о ремесле, мастеровитее; это верно только отчасти. Евтушенко был бы куда более бесспорен, если бы написал (точней, напечатал) меньше. Большая часть его стихов испорчены длиннотами, разжевываниями, иногда банальностями – но ведь и у Бродского при сегодняшнем чтении многие длинноты поражают и раздражают, а монотонность удручает. Евтушенко кокетничал и позировал – но и подставлялся, давая читателю радость отождествления; Бродский принимал иные позы – более напоминающие римскую статую или даже египетскую мумию, – но это тоже позы. Евтушенко был хорошим человеком – об этом говорили все, кто глубоко его знал, и упорней всех Окуджава: он добрый, повторял он, и это искупает все. Я никогда не забуду, говорил он, как Евтушенко приходил ко мне в кабинет в «Литгазете», где я заведовал некоторое время поэзией.

В кабинете был телефон. Он усаживался на стол и начинал названивать, устраивая множество дел своих дальних и близких приятелей, а иногда и вовсе незнакомых людей. (И в сознании всех этих людей он занимал важное место: разбирая в архиве Новеллы Матвеевой ее предсмертные дневники, я нашел запись: «Сегодня во сне долго спорила с Евтушенко, говорила ему, что он не видит, как унижают Россию, но он все время отвлекался на приятелей».) Да, Евтушенко был хорошим человеком – со множеством раздражающих, отталкивающих и даже противных качеств; а Бродский, насколько можно судить по многим мемуарам, в том числе недавно опубликованным, и по переписке с Аксеновым, – был человеком плохим, но при этом необычайно привлекательным.

Процент качественных текстов у Евтушенко значительно ниже, и потому он так и не дождался своего Нобеля – хотя могли бы дать, не переломились бы, как-нибудь не меньше Дилана поэт, про других молчу. Ключевые, главные тексты русской лирики рубежа шестидесятых–семидесятых – это «Осенни­й крик ястреба» Бродского, «Охота на волков» Высоцкого и «Монолог голубого песца» Евтушенко. Прочтите этот текст – может быть, лучший, исповедальнейший у него. Ныне слово «песец» имеет вполне устойчивую сетевую коннотацию – маленький пушной зверек движется к нам стремительно; про «голубой» и говорить нечего, но это не помешает вам оценить стихотворение, после которого Катаев сказал автору: «Женя, перестаньте писать стихи, радующие нашу интеллигенцию. На этом пути вы не достигнете счастья». Но он достиг, хоть и шишек на него упало предостаточно; а кого тут еще радовать, кроме интеллигенции? Народ, может быть? К чести Евгения Александровича, таких пошлостей, как стихо­творение «Народ» Иосифа Александровича, он не писал даже в ранние годы. «Рот, говорящий неправду, ладонью закроет народ» – каково!

Да, Высоцкий видел себя загнанным волком, Бродский – одиноким ястребом, а Евтушенко – голубым песцом, прирученным, а точней, пойманным зверем, которого держат в клетке и кормят, но исключительно ради ценного меха: «Кто меня кормит – тем я буду предан. Кто меня гладит – тот меня убьет». И когда этого песца случайно забыли запереть, он вырвался из клетки – и вернулся в нее. Оказалось, что это не только про Евтушенко. И все его ячество – за которое его вечно пинали, хотя оно было всего лишь попыткой возразить на вечное «мычество» – потому и сделало его большим поэтом, что его «я» каждый мог примерить на себя. Это было про него, а оказалось про всех, потому что он говорил обычно о самом мучительном и стыдном. Всю жизнь он был собственной главной темой, и поэтому у него так мало о Боге – потому что Бог в сознании этого поколения занимал сравнительно мало места; но ведь и у Бродского главная тема – он сам, а с Богом он общается скорее номинально, помещая в эту точку то ли идеального читателя, то ли себя самого.

И хотя любить Бродского все еще престижней, а хвалить Евтушенко почти неприлично – можно заметить, что в большинстве некрологов звучит запоздалая вина; а те, кто написал о Евтушенко посмертные гадости, могут принадлежать хоть к либеральному, хоть к православному, хоть к провластному клану, не будем называть имен, много чести. Евтушенко и тут оказался абсолютным лакмусом, и всех видно.

Это он сказал, что «если сотня, воя оголтело, кого-то бьет, – пусть даже и за дело! – сто первым я не буду никогда!» На самом деле, конечно, вопрос не в том, чтобы не становиться сто первым, а в том, чтобы стать вторым, рядом с тем, которого бьют; такова, скажем, цветаевская позиция. Но для той среды и эпохи, когда Евтушенко рос и начинал писать, уже и это – очень много. Он думал и говорил то, что многие не решались подумать и сказать, – и выразил себя с наибольшей полнотой, а в литературе ведь не так важна вкусовая безупречность. В литературе важна точность, и произнося «Евтушенко» – мы видим Евтушенко. Это и есть бессмертие.

Все это я и попытался ему сказать в пяти предложениях. Если только вы не выкарабкаетесь, сказал я, хотя есть у меня предчувствие, что выкарабкаетесь… Но если вдруг нет, я вам хочу сказать, что вы выиграли, что вы выбрали самую невыигрышную позицию – и все-таки выиграли, потому что вы писали живые стихи, а не мертвые. Смерть – присоединение к большинству, а к большинству присоединяться неприлично. Вы всю жизнь говорите о себе худшее – и потому вас всегда будут ненавидеть и любить, и это сделает вас абсолютно живым. И говорить вашими цитатами тоже будут всегда, потому что вы отважились высказать самое мучительное и стыдное, и даже те, кто будет вас по-прежнему шпынять, будут способствовать вашей вечной жизни. И сколько бы всякого я про вас ни говорил, в том числе вам лично, я всегда понимал и буду понимать, что вы – явление великое, прилично такое говорить в глаза или нет. И он улыбнулся.

Маша мне об этом сказала.

Оригинал — «Собеседник»

30 марта 2017

У РАН есть шанс

В Российской академии наук, по сути, переворот: что Владимир Путин недоволен Владимиром Фортовым, было понятно еще два месяца назад по его раздраженному тону. Он выговаривал Фортову за то, что академиками делают чиновников.

Но причина, конечно, глубже. Видимо, Владимиру Путину хотелось бы иметь совершенно ручную академию, а она пока еще позволяет себе иногда голосовать так, как хочется ей, а не так, как хочется одному из представителей президентского круга. А может, Фортов прогневал начальство чем-то иным – мы же ничего не знаем. Но пока Фортов обследуется (это мягкая форма отставки), исполняющим обязанности главы РАН назначен физик Валерий Козлов.

Когда-то мне уже случалось говорить о том, что РАН не вправе рассчитывать на горячий общественный интерес и защиту: сама она поразительно мало сделала для защиты науки от лженауки, не возражала церковникам, когда они ломились в школу, не протестовала, когда обсуждались ворованные диссертации, и не возражала министру культуры, когда он ставил миф выше истории, – словом, тем, кто дистанцируется от серьезной общественной дискуссии, нечего и ждать, что общество вступится за них.

Когда-то о глубоком кризисе академии и о необходимости ее реформирования писал бывший (а тогда будущий) министр образования Ливанов (совместная статья Константина Северинова, Сергея Гуриева и Дмитрия Ливанова «Шесть мифов Академии наук» появилась 8 лет назад в «Эксперте»). Из статьи этой, в общем, явствовало, что РАН давно стала священной коровой и перестала быть средоточием интеллектуальной элиты. И мне, и другим осторожным критикам РАН как институции яростно возражали тогда многие, в особенности фундаменталистка Елена Чудинова, – и это, кажется, самое верное доказательство моей правоты: пока ты бесишь Чудинову, всё у тебя в порядке. Мне кажется, сегодня у РАН есть шанс довольно быстро вернуть себе и прежний статус, и общественный интерес, и авторитет: стоит ей на выборах руководства, предстоящих не позднее 20 ноября, проголосовать независимо и выбрать в руководители человека, у которого будет собственная позиция. И только.

Сегодня вообще интересный момент. Все так называемые духовные лидеры, все сколько-нибудь заметные деятели науки и культуры начинают понемногу отстраняться от власти, понимая, что она скомпрометирована гораздо глубже, чем Брежнев и Черненко; люди начинают задумываться о будущем, а в этом будущем благодеяния нынешней власти будут скорей компрометировать их, нежели обеспечивать финансирование и безопасность. В Академии наук всегда понимали, что власть временна, а ценности вечны – потому и не лишали Сахарова звания академика. И если сегодня некий кризис наметился даже в самой тихой и, в сущности, замшелой отечественной институции – это тоже любопытный признак. Не знаю, как там у них с цитируемостью, а с чутьем все неплохо.

Оригинал на сайте «Собеседник»

Госдума приняла его в третьем чтении, и теперь богатые станут еще богаче.

Вот говорят: законы для друзей.
А для кого тут принимать законы?
Друзья, конечно, тоже не иконы,
Но остальные гаже и мерзей.
Его друзья страдают без вины.
Они у мира в длительной опале.
Его друзья под санкции попали –
И лишь за то, что Путину верны.
У нас полно ловушек, рытвин, ям,
Кругом развал, предательство, злорадство,
И на кого тут можно опираться,
Кому тут верить, если не друзьям?!
Его друзья – проверенная рать.
Им надо компенсировать потери.
А прочие, хотя б и захотели, –
Им все равно тут нечего терять.
Народ у нас не лучший, ей-же-ей.
Их мордой в грязь – они молчали в тряпки.

Талант, закон, достоинство и бабки –
Все оказалось у его друзей.
Народ – дурак, предатель и наймит.
Случись вождю уйти или скончаться –
Начнет его клеймить в теченье часа
(И собственно, сейчас уже клеймит).
Зато друзья отважны и крепки,
Верны и в славе, и в полураспаде –
И Ротенберг, и Тимченко Геннадий,
И Ковальчук (точней, Ковальчуки).
Он будет их поддерживать и впредь,
Служить их клану честно-благородно.
Народ-то что? Он стерпит что угодно.
А эти… Эти могут не стерпеть.

Оригинал — «Собеседник»

Владимир Путин утвердил состав президентской квоты Общественной палаты. В отличие от других новостей, эта по крайней мере любопытна, потому что касается личного выбора Владимира Путина. Все остальное давно уже делается само, простор для самостоятельных действий у президента России крайне незначителен, он давно уже принадлежит не себе, а истории, матрице, окружению и пр.

В Общественной палате три категории лиц: первые – представители бизнеса или региональных элит, как бы подающие сигнал остальным, как надо действовать. Большинство этих имен принадлежит классическим функционерам, широкой публике не известным, как, скажем, президент ассоциации экономического взаимодействия «Союз городов Заполярья» 78-летний Игорь Шпектор, в прошлом мэр Воркуты. Он человек заслуженный, но не знаменитый. Или, допустим, Сергей Некрасов, профсоюзный функционер, первый зам. председателя Федерации независимых профсоюзов, от которой большинству трудящихся ни жарко ни холодно (это мое оценочное суждение, если что).

Вторая категория – знаменитости: Наталия Нарочницкая – один из ведущих идеологов современной России, Лео Бокерия – прославленный кардиохирург, Сергей Карякин – самый перспективный на сегодня российский шахматист. Эти люди олицетворяют нашу национальную гордость. Каждый из них, как и Владимир Путин, в своей области добился максимума.

Третьи – деятели искусств, олицетворяющие собою желательный уровень и вектор. Здесь уже содержится любопытное послание: в этой категории представлены журналист и публицист Валерий Фадеев (ему прочат место секретаря палаты, покинутое Александром Бречаловым), режиссер Владимир Хотиненко и певица Диана Гурцкая. Все эти люди объединены тремя признаками: во-первых, в данный момент они не хватают с неба звезд. Во-вторых, все они лояльны, порой даже чересчур. В-третьих, они хорошо будут смотреться в предвыборной кампании: Говорухин уже режиссировал предыдущую кампанию и, видимо, передал эстафету младшему коллеге. Фадеев, по слухам, отвечает за одно из направлений (пишут, что отвечает за «образ будущего»; не знаю, кто проголосует за будущее с лицом Фадеева, но, видимо, все остальные еще хуже). Диана Гурцкая – популярная певица, борец за права инвалидов, детей и матерей, к тому же грузинского происхождения, символ интернационализма.

То есть, чтобы нравиться Владимиру Путину, надо быть преданным, благотворительным и притом не слишком выделяться. И вся наша культура, равно как и общественная мысль, должна стремиться к этому уровню.

И можно не сомневаться, что этот призыв – в отличие от прочих – будет и понят, и услышан.

Оригинал  — «Собеседник»

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире