bykov_d

Дмитрий Быков

18 января 2017

F

Мне говорят: вы назвали ПЕН-центр неэффективной правозащитной организацией, от которой почти никакого толку (почти — потому что повышать писательское самоуважение и пробуждать чувства добрые в литераторах тоже кому-то надо, не то они совсем закопаются в выяснения отношений). Но приведите пример эффективной правозащиты! И тут я, признаться, развожу руками.

Хельсинкская группа? Но она могла иметь резонанс (о результатах не говорю — их не было, кроме огласки) только в эпоху дряхлого советского тоталитаризма, когда режиму хотелось сохранять лицо перед Западом; сегодня сохранять лицо не хочется даже Западу, и Америке дай бог разобраться с собственными вызовами. Диссидентское движение? Но Сахарову несколькими голодовками удалось добиться только того, что его родственников выпустили за границу (при этом весь СССР был убежден, что нашего простодушного физика охмурило ЦРУ через жену-еврейку). ПЕН-центр в России смог за все время своего существования добиться только того, что в самые либеральные времена его мнение было учтено при решении нескольких дел, наиболее известным был, пожалуй, случай Алины Витухновской; да и тогда власть воротила, что хотела, прислушиваясь в лучшем случае к международным протестам.

Вот у нас на глазах бросили в карцер Евгению Чудновец, приговоренную к полугоду колонии за репост (она перепостила кадры издевательств над подростком в детском лагере, чтобы привлечь внимание к этой ситуации). Она была виновата в том, что в неположенное время, лежа на койке, укрыла ноги одеялом. И что-то я не вижу в России или вне ее никаких писательских организаций, которые бы вступались за Чудновец, мать трехлетнего ребенка. По-моему, никакая правозащитная организация не может быть эффективной, если действует по профессиональному признаку.

И приходит мне в голову, что эффективная организация по защите прав заключенных, униженных и оскорбленных была в России только одна. Называлась она БО, то есть Боевая организация эсеров. Например, когда генерала Мина, отличавшегося особой жестокостью при подавлении московского восстания 1905 года, застрелила эсерка Зинаида Коноплянникова, впоследствии повешенная. Или когда Евстолия Рогозинникова застрелила начальника главного тюремного управления Максимовского, который ввел для политзаключенных телесные наказания, — она пыталась себя взорвать, но была обезврежена и тоже повешена в возрасте 21 года. Вот вам и весь выбор: либо имитация и склоки, процветающие на поверхности, либо террор и провокация, неизбежные в подполье.

Так что, видимо, прав был Пушкин, уже в 25 лет догадавшийся, что «и всюду страсти роковые, и от судеб (право) защиты нет». Правозащита бывает у того, у кого есть права, а получить их путем составления петиций не удавалось еще никому.

Оригинал — «Собеседник»

17 января 2017

Мать-Сорокина

Известная телеведущая отметила 15 января очень круглую и красивую дату, с чем мы ее и поздравляем.

Поздравляю Сорокину Свету,
Воплотившую совесть и честь.
Пусть ее в телевизоре нету,
Но в народном сознании есть.
В неживых временах настоящих
Распоясалась подлая рать;
Квинтэссенция подлости – ящик,
И надежней в него не играть.

Родилась своевременно Света.
Кто-то вовремя Свету занес
В город северный: солнце на лето,
А зима, как всегда, на мороз.
Потепление нам и не снится,
Но темнеет уже не к пяти,
Так что ясно, что все прояснится
И что снегу не вечно идти.

Мать-Сорокина, родины символ,
Воплощенье ее чистоты!
Если б только твой дар объясним был! –
Но его не постигнешь и ты.
Объясненья и я не осилю,
Но признаюсь, – прости старика:
Все мы любим тебя, как Россию.
Хоть ее и не видно пока.

Оригинал — «Собеседник»

12 января 2017

Викинг Владимир

Новый фильм «Викинг», главным героем которого стал князь Владимир, вызвал много споров, но и собрал за 9 дней проката рекордный 1 млрд руб.

Наш пантеон как будто вымер.
Скудеет духом русский мир.
Сегодня только князь Владимир —
Герой дискуссий и кумир.
Кто говорит «Забудь и выкинь!»,
Кто гимн поет его уму…
О нем натужный сняли «Викинг»,
И в центре памятник ему.

Страна болеет, но не труп же —
Зачем так много о былом?
Мы погружаемся все глубже,
Как будто ищем перелом.

Был долго Петр объектом споров,
И обсуждало большинство
Его крутой имперский норов
И европейский курс его;
Сто лет прошло в жестоких спорах
О зове крови, власти тьмы —
Но грянул бунт, взорвался порох,
И глубже опустились мы.

При новом лидере стервозном,
Что многих в робы одевал,
Страна жила Иваном Грозным
И в нем искала идеал.
Лет шестьдесят, как умер Сталин:
Крым, «Искандеры», «Тополя» —
И князь Владимир был поставлен
Перед воротами Кремля.

Себя мы прочно загасили.
Ликуй, незримый печенег:
Сегодня уровень России —
Как раз одиннадцатый век.

Кто будет новым (или старым)
Героем завтрашнего дня?
Кого на площади поставим —
Олега? Игоря? Коня?
Припоминаю я нередко
Не феодалов, не застой —
Доисторического предка
С его пещерной простотой.
Его топоринг, крикинг, рыкинг,
Его кровавый провиант…
И сразу чувствуешь, что «Викинг» —
Отнюдь не худший вариант.

Оригинал — «Собеседник»

Под Рождество всегда печатаются святочные рассказы – прокорм и бич русских писателей. Сегодня святочный рассказ разворачивается на наших глазах. Его непременные атрибуты – чудо в основе сюжета, сочетание смешного и страшного в основе интонации. Святочный рассказ должен возбуждать чувства добрые – например, описывать трогательный поступок законченного мордоворота, типа вор спас подкидыша, городовой накормил бродягу или государственный служащий почесал щенка. История чудесного обретения Ильдара Дадина – классический святочный рассказ. Потому что, во-первых, налицо тщательно подготовленное чудо: месяц о Дадине нет ни слуху ни духу. Неизвестно даже, жив ли он. Если его везут на этап, то почему так долго? Месяц прошел, как он выехал из Карелии. По правилам ФСИН сведения о пребывании заключенных на этапе нельзя сообщать даже ближайшим родственникам – прежде всего ради безопасности самого заключенного: вдруг его захотят найти для расправы бывшие подельники? У Дадина, правда, их нет, да и какие могут быть подельники по его статье, но, может, его захотят найти родственники, а он, допустим, не хочет их видеть?

Короче, месяц никто ничего не знает о самом известном политзаключенном в России. И когда писатели пишут петиции, а правозащитники выходят на пикеты, Дадина находят и, о чудо, даже разрешают ему под запись поговорить с женой по телефону! А потом выясняется вовсе уж святочная деталь: его так долго везли именно потому, что на Новый год сняли с этапа, отвезли в попутную тюрьму и там дали поесть горячего супу! Помыться! Сменить белье! Вот же действительно чудо: опаснейший государственный преступник, получивший два с половиной года за конституционное стояние в одиночных пикетах, после нескольких месяцев избиений переводится в другое исправительное заведение, из Сегежи – в Рубцовск, и ему дают отметить Новый год горячим супом! Да всем вместе взятым городовым царской России легче было накормить щенка или почесать бродягу, чем сотрудникам российской пенитенциарной системы – смилостивиться над Дадиным, из-за которого и так столько проблем. Поистине ему дадено! Как, в сущности, легко делать чудеса, то есть, как призывает нас в новогоднем обращении Владимир Путин, стать волшебником: достаточно бросить человека в тюрьму ни за что, побить как следует, спрятать от всех, а потом дать горячего супу. И душ, душ – утеху страдальческих душ! Серьезно говорю, это чудо. И подготовлено оно в национальной литературной традиции, аккурат под Рождество. Если кому-то не страшно и не смешно – перед нами поистине неблагодарный читатель, а если кто не умилился – у того вообще каменное сердце.

Оригинал — «Собеседник»

27 декабря 2016

Убитая музыка

Военный музыкант есть лицо неприкосновенное, как и посол. И если над Черным морем произошел теракт, то это второе подряд демонстративное убийство, не просто жестокое, но опрокидывающее все законы. Военный музыкант подвергается всем обычным солдатским рискам, но находится в особенно уязвимой позиции: у него в руках вместо автомата труба или барабанные палочки, он беззащитен вдвойне. И потому есть такая скорбная мощь в военной музыке, и потому ее не могут без слез слышать даже самые упорные пацифисты. На что уж ненавидел войну Окуджава, а все же написал «Надежды маленький оркестрик» и марш, впоследствии принятый на вооружение десантными войсками. Самая героическая в мире музыка – музыка военного оркестра. Она должна быть лучшей. Она обязана поднимать и вести. Тут надо как-то обойтись без ложного пафоса, но в том и дело, что это пафос не ложный: главным оружием блокадного Ленинграда была Седьмая симфония, сыгранная там умирающими от голода людьми.

Немыслим русский провинциальный город без военного оркестра, играющего в парке. Немыслим русский театр без «Трех сестер», в финале которых – Чехов-то чувствовал театральность как никто! – среди полной безнадежности «музыка играет так весело». Это и есть лейтмотив нашей жизни – военный марш среди полного поражения, одно бесконечное «Прощание славянки» с его сочетанием восторга и скорби. Марш превращает все наши поражения в победы. Марши Свиридова, Окуджавы, Тухманова – главное, что остается от истории. Не завоевания, не триумфы, а музыка военного оркестра и мужской хор, поющий «Священную войну» или «Соловьев».

И смерть военного музыканта – такого гения своего дела, как Валерий Халилов, или рядового участника хора – всегда событие знаковое, будь хоть трижды атеистом. Случайность или теракт убивает русскую военную музыку, но мишень выбрана с ужасающей точностью. Так убивали «Норд-Ост» – советскую полярную сказку, единственный национальный музыкальный спектакль, начисто свободный от квасной слащавости и грозной истеричности. Очень настоящий спектакль. И он уже не поднялся.

Без военного хора нет памяти о «Варяге», без трубача нет сигнала к атаке, без музыки вообще нет смысла ни в чем. Всякая смерть ужасна, но не всякая символична. И наша живая скорбь по людям, только что бывшим рядом с нами, не мешает нам видеть ужасный смысл случившегося. Бродский сказал в начале семидесятых, что в трагедии ХХ века гибнет не герой, а хор. Ничего нет наглядней русской истории. Отчего-то эту цитату никто не вспоминает сейчас, предпочитая заниматься травлей тех, кто скорбит недостаточно или не скорбит вовсе. Между тем настоящая скорбь таких вещей не замечает и не ищет предлога для превращения в злобу. Но для настоящей скорби нужно видеть, что происходит. А это, что уж там, очень страшно.

Оригинал

21 декабря 2016

Бильжо мне друг

Звонят мне с нескольких телеканалов в день, причем с таких телеканалов, где не то что лично меня показывать нельзя, но даже упоминать книжки не рекомендовано. И говорят: нельзя ли пригласить вас к нам в эфир? Мы тут собираемся обсудить высказывание господина Бильжо о Зое Космодемьянской, а вы ведь (заискивающе) его друг…

У меня на любые приглашения этих каналов ответ стандартный: все, кто у вас работает или выступает – независимо от темы, – будут гореть в аду и я в эту компанию не рвусь. Но есть тут принципиальная новизна: им надо, чтобы именно друзья Бильжо его осудили. Отреклись, так сказать, публично. В лучших традициях восьмидесятилетней давности. Что скажут враги – они знают и сыты уже этой захлебывающейся ненавистью по самое не могу. Врагов повидали, все трибуны предоставили. Теперь им интересно, что скажут друзья. Ничего хорошего друзья не скажут, не надейтесь. Но это плохое они скажут не вам, на которых пробу ставить негде.

Им вообще ужасно интересны любые склоки среди оппозиционеров. Как будто у них самих царит полное единомыслие, как будто имперцы не дерутся с националистами, монархисты дружат с коммунистами, федералисты – с вертикальщиками и т.д. На самом деле у них есть единый на всех Путин, тот, в чью сумеречную эпоху все они могут выглядеть культовыми артистами, литераторами и мыслителями. Напротив, у настоящих мыслителей единомыслия не бывает. Поэтому сюжет «склока у либералов» так популярен: «Медуза» изгнала Азара, Навальный не нравится Лебедеву, Милов и Яшин поругались с Касьяновым! Прямо-таки тараканы в банке. Не иначе за гранты дерутся.

Да, у нас бывает разномыслие, мы его не стесняемся, оно вообще-то норма. И в высказываниях Бильжо я не вижу этики, смысла и, главное, достоверности. Но Бильжо мне друг, и я найду способ сказать ему о своих возражениях, не прибегая к публичным анафемам. Что говорить, среди оппозиционеров есть несколько авторов, так сильно заботящихся о личной белоснежности, что они при первом несогласии катают открытые письма. Но мне больше нравится лично объясняться с друзьями и даже приятелями. Некоторые мои бывшие знакомые сегодня дня не могут прожить, чтобы не кинуть камня в мою сторону, и надеются этим, видимо, купить привязанность своих новых, как они выражаются, «товарищей». Платить им взаимностью я не собираюсь. Многие люди сегодня сходят с ума, иногда и психиатры. Еще больше народу имитируют безумие, чтобы потом отбояриться: «Нам же лгали!» Многие будут раскаиваться. И веры этим покаяниям у меня лично не будет – как нет веры и сегодняшним отречениям. Поэтому звать меня в эфир на федеральные каналы не надо – ни сейчас, ни тогда, когда моды поменяются.

А героев Великой Отечественной, по-моему, надо оставить в покое. Высоцкий со страшной откровенностью сказал: «Как прикрытье используем павших». Это верно, увы, применительно ко всем. К левым и правым, патриотам и космополитам. Ох, не поздоровилось бы ему сегодня за эти слова!

Оригинал — «Собеседник»

Накануне визита в Токио президент России продемонстрировал японским журналистам свою собаку Юмэ.

Он показал свою акита-ину,
Красавицу пяти неполных лет.
Она верна крутому господину,
На кров и пищу тоже жалоб нет.

Она вошла, внушительно залаяв,
И даже зарычала пару раз
При виде бывших, так сказать, хозяев:
Мол, мне в России лучше, чем у вас!

Япония! Теперь ты быстро взвесишь —
Поскольку любишь тайнопись сама —
Российский закодированный месседж,
Прозрачный для японского ума.

И пылко обсуждаемым Курилам,
И рыбе, населяющей моря,
И людям, и пейзажам, и могилам
У нас тут лучше, прямо говоря.

Что власть теряет рейтинг — это враки.
Нам не нужны ни роскошь, ни права.
Тут, если честно, все — его собаки,
И все — в каком-то смысле — острова.

В чужих руках мы, может, расцвели бы,
Избавившись от страха и стыда,
А так — сплошные наледи и глыбы,
Но гордости по горло, это да.

Мы никогда не отдадим Курилы
В чужую власть, в другой видеоряд!
Своей земли не ценят лишь гориллы —
И то гориллы ценят, говорят.

Внемлите недвусмысленному знаку!
И помните, святая простота,
Что мы в обмен на редкую собаку
Послали вам сибирского кота.

Любить кота скорей прилично бабе,
Собаки же прельщают мужиков, —
Однако ваш премьер, культурный Абэ,
По слухам, уважает кошаков.

И вот теперь, назло Обаме всякой,
Назло враждебной санкции любой, —
Как дружит кот с отважною собакой,
Так дружим мы, Япония, с тобой!

Оригинал — «Собеседник»

Сергей Шнуров и группа «Ленинград» получили Национальную музыкальную премию в номинации «Песня года». За тот самый номер «В Питере – пить», который пытались по инициативе члена питерского Закса Евгения Марченко проверить на оскорбление чувств. Зря оскорблялся Марченко, за Шнуровым стоят серьезные силы – не высокие покровители, нет, а просто он совпал с эпохой. Вручали эту премию в Кремле, и я подумал: Шнуров отлично там смотрится. Вот когда БГ на свое 50-летие в Государственном Кремлевском дворце исполнил со сцены «Срать хотел я на вашего Ленина» – ему, конечно, ничего за это не было (не на князя же Владимира!), но чувствовался определенный диссонанс. А вот Шнуров – он самое то. Классово свой. Кремлевский. И когда Дмитрий Рогозин полгода назад предложил послать его от нас на Евровидение, чтобы он им там вмазал как следует по-нашему, – это тоже не выглядело издевательством. Напротив, я думаю, что Шнуров и есть настоящий голос сегодняшней российской государственности.

Это рок – но рок, не нуждающийся в свободе, вполне довольствующийся безопасным фрондерством, укладывающийся в рамки, обозначенные еще Высоцким: «Мол, вы не трогайте его, мол, кроме водки – ничего, проверенный, наш товарищ». Это грязь, грубость, даже и цинизм – но с неизменной подоплекой: смотрите, как все повторяют мантру о высокой интеллигентности Шнурова, о его культурности, как часто он появляется во фраке и какую славную программу вел на «Первом канале». «Про любовь». Шнуров – именно символ респектабельности, в меру грязной, в меру брутальной, но ведь этот синтез гламура и мата давно принят в качестве моды и никуда не делся. Вот Владимир Путин нравится народу грубыми шутками и неприличными анекдотами про всякие признаки бабушки и дедушки – а вот он же беседует с правозащитниками, да так, что их диалог с Людмилой Алексеевой превращается в сплошное взаимное сю-сю, – и где он настоящий? Да везде. Это и есть настоящее лицо современной России: «культурненько».

Я не думаю, конечно, что Шнуров станет когда-нибудь автором нового российского гимна. Но символом эпохи станет, и даже уже стал – не зря его команда называется «группировкой», не зря она гордо носит имя «Ленинград» (он, конечно, не стал никаким Петербургом) и не зря главным культурным событием года становится песня про лабутены. Даже Семен Слепаков тоньше, социальней и культурней Шнурова – и потому его аудитория не столь широка. Слепакову все-таки не всё еще по барабану. А вот Шнурову – всё, и он одинаково уместен в Кремле, на корпоративе, в ночном клубе, на «Первом канале» и в любой подворотне. Все это стилистически неотличимо.

Художник должен выражать свое время, а времена не выбирают.

Оригинал — «Собеседник»

07 декабря 2016

Иван обетованный

Иван Охлобыстин попросил и получил гражданство ДНР. Сразу после этого СБУ возбудила против актера уголовное дело по статье «Создание террористической группы».

Люблю Ивана Охлобыстина,
Он нам не врет по крайней мере.
Теперь им Родина отыскана:
Он взял гражданство в ДНРе.

Идея, смысла не лишенная,
Вопрос практически решенный:
Она — самопровозглашенная,
И он — самопровозглашенный.

Мы все относимся с волнением
К его намереньям и крикам:
Себя провозглашал он гением,
И солнцеликим, и великим.

Но в чем его различье с Родиной?
Он симпатичен, а не жуток.
Он так играет. Он — юродивый.
Она же действует без шуток.

В эпоху хмурую, угрюмую,
Да и кровавую, о Боже,
Все чаще я, однако, думаю:
Что, если он не шутит тоже?

Себя считая сверхдержавою
(А не уютным скучным раем),
В игру серьезную, кровавую,
В игру большую мы играем.

Страна сомненьями не мается.
Забыв про веру и свободу,
Она сначала заиграется
И доиграется, по ходу.

Артист, покуда не спохватится,
Весьма уместен в ДНРе,
И показать, куда все катится,
Он призван на своем примере.

Все отразилось в Охлобыстине,
Любителе кадил и складней.
И если он все это искренне —
То тем полезней. Тем наглядней.

Оригинал

Гейдар Джахидович Джемаль вызывал у оппонентов, кажется, даже большую симпатию, чем у единомышленников, и это понятно. Единомышленники с ним часто расходились, поскольку он был слишком далек от любой догматики и не особенно предсказуем, да и соперничать с ним было трудно. А вот за что его любили оппоненты — это самое интересное. Дело в том, что в числе сторонников архаики и консерватизма преобладают неудачники — и это понятно: чем хуже человек живет, тем сильнее соблазн обвинить в своих неудачах некую внешнюю силу, тем сильнее в нем жадность к любому успеху, а на роль успешных и довольных всегда выбирают либералов, которые как победили в 1991-м, так якобы никуда и не ушли. Все это полная чушь, но попробуйте это объяснить неудачнику! Так вот, Джемаль не был завистлив вообще — он слишком высоко себя ценил для этого — и консерватором, даже фундаменталистом, был вовсе не потому, что Бог обделил его умом и талантом, зато наделил страхом перед настоящим и будущим. Чего не было, того не было. Джемаль был фундаменталистом по убеждению, исламистом по свободному выбору, мыслителем, а не запретителем и человеком очевидной, яркой, привлекательной одаренности. И спорить, и соглашаться с ним было одинаково увлекательно.

В современной России про «Ориентацию — Север» знают в основном из песни Лолиты Милявской: не знаю, с чего она вдруг стала популяризатором этого сложного текста (стилизованного, думаю, под «Логико-философский трактат»). Между тем читать эту книгу полезно — не только ради упражнений в философии, но и для понимания главных и тайных механизмов истории. Джемаль понимал ислам как революцию духа, которую попытались оседлать «торговцы и клерикалы». Да, ненавидел он и глобализм, и гуманизм, но это была ненависть философа, а не государственника-садиста. Он выбрал ислам, как Че Гевара выбрал марксизм: как разрушитель выбирает молот. Суть своей деятельности он определял как «восстание против позитивного духа» (понимая под «позитивным» не только положительное и утверждающее, но прежде всего материалистическое). С уходом Джемаля в мире — а в России с ее нынешним интеллектуальным оскудением эта утрата особенно заметна — станет меньше ума и масштаба, насмешливости и независимости. Его книги многим еще помогут обрести новое зрение. «Категорическое одиночество — это отождествление с уникальной внутренней проблемой, заведомо не имеющей реального решения», — сказано в «Ориентации», и в этом одиночестве он прожил чрезвычайно интересную жизнь. В либеральном стане эту жизнь, пожалуй, оценят выше, чем в «консервативном». Интеллектуальные бунтари сегодня где угодно, но только не в Кремле и не в Белом доме. И не в ИГИЛ* уж подавно.

*Запрещено в России.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире