bykov_d

Дмитрий Быков

29 августа 2016

F

Появление о. Всеволода Чаплина на панихиде по жертвам путча вызвало нечто вроде раскола среди и так весьма скромной аудитории. Одни демонстративно отошли, другие прослушали панихиду до конца. Всеволод Чаплин выполнил свои пастырские обязанности, дал телеинтервью и удалился.

У нас сейчас все вызывает раскол, нормальная ситуация для депрессивного общества, которому, в общем, нечем заняться – вот оно и выясняет отношения. В семидесятые у нас было точно так же – диссидентов с гулькин нос, а спорят они неутомимо. Сахаров – с Солженицыным, Померанц – с Шафаревичем, Синявский – со всеми; вы наймит КГБ, а вы покаялись, а вы антисемит, а вы тоталитарий… Так что раскол – это как раз ожидаемо. Вспомните, как диссидентов ненавидели и как они переносили эту ненависть друг на друга: неизбежная вещь в маргинальной группе. А вот зачем именно о. Всеволода Чаплина позвали служить панихиду по людям совершенно враждебных ему убеждений, погибшим за чуждое ему дело, – этого я уже не понимаю. Неужели его участие в митинге было залогом его разрешения? А то ведь запретили поначалу – впервые за 25 лет…

Все эти события наложились на завершение Олимпиады, на которой наши блеснули – и тоже вызвали раскол: одни говорят, что гордятся российскими спортсменами, которые во враждебных условиях, при удвоенной придирчивости порвали многих; другие пишут, что мы опять превратили спортивное состязание в аналог войны со всем миром. Мне, если честно, ближе первая точка зрения – оппозиция-то знает, каково делать свое дело под миллионами враждебных взглядов. Но вспомнил я это вот к чему: дисквалификация после доказанного допинга – идея, годящаяся не только для спорта.

О. Всеволод Чаплин употребил своего рода допинг, самоподзавод, он высказался далеко не в христианском тоне и духе, оправдав убийство внутренних врагов. После этого звать его на панихиду по тем самым внутренним врагам – недальновидно и нечестно. То есть для священнослужителя, который настолько вышел из берегов, тоже должна быть своего рода дисквалификация – потому что лояльность и злоба суть вещи заразительные, и они похуже мельдония. Потом можно рассмотреть апелляцию, простить, допустить – мало ли. Но в будущем имеет смысл подумать о временной дисквалификации людей, нарушивших именно профессиональные нормы: писателя, защищающего цензуру, священника, оправдывающего зверство, врача, ненавидящего больных… Мне кажется, в жизни это насущнее, чем в спорте. В спорте-то употребление допинга по крайней мере не оскорбляет Бога.

Оригинал — «Собеседник»

Дмитрия Ливанова на посту министра образования и науки сменила известная в религиозных кругах кремлевская чиновница Ольга Васильева.

В отставку выгнали Ливанова.
Он принял это ровно, немо.
Теперь у воинства диванного –
Неразрешимая проблема:
Увидеть в нем министра дивного
Способен лишь поэт наивный,
Однако, глядя от противного…
Сказать точнее – от противной…

Должно быть, нам для счастья пущего
Таких вождей приводят, друже,
Чтоб мы любили предыдущего
И понимали: будет хуже.
Страна, видать, навеки пленница.
Прости, Отечество, за наглость –
Тут если что и переменится,
То так, что лучше б не менялось.

Еще внедрят такого вредину
В грядущем времени горячем,
Что мы заплачем по Медведеву…
Да и по Путину заплачем…

Вы как хотите – это знаково,
Я раскусил все эти козни:
Любить в России будут всякого,
Когда поймут, кто будет после.
И я теперь люблю Ливанова,
Пленен я чувством этим странным.
Конечно, я отнюдь не фан его,
Но посравнишь – и станешь фаном!

Терпи, страна! Любого вынеси!
Не то, когда придут другие,
Ты будешь в столь глубоком минусе,
Что заревешь от ностальгии.

Оригинал — «Собеседник»

25 июля сего едва перевалившего за половину, а уже беспрецедентно абсурдного года студентка петербургского музучилища им. Мусоргского Любовь Старцева и выпускница этого училища Виолетта Михайлова вступили в преступный сговор. Они хотели заработать Михайловой денег на обратный билет в Питер. Дело в том, что Старцева живет в Московской области и Михайлова у нее преступным образом остановилась на время поступления в московский вуз. Ишь, понаехала. Но поскольку Михайлова на экзаменах обломалась, а денег на обратный билет у нее не было, они со Старцевой вооружились техсредствами, а именно гуслями звончатыми и домрой, и под самыми стенами Кремля преступно заиграли, не имея ни лицензии, ни официального разрешения. Они создали помеху движению, поскольку послушать их домру и гусли остановились пешеходы в количестве семи человек. В результате музыкальные инструменты у них изъяли до 10 августа, на каковое число назначен суд. «Преступниц» обвиняют в административном правонарушении и грозят серьезным штрафом. Страшно подумать, чем они будут зарабатывать на этот штраф, раз у них нет денег даже на обратный билет.

Но тут за них вступилась Ольга Баталина, одна из единоросских депутаток, с чьим именем связан «закон Димы Яковлева». Вообще-то это уже второй случай, когда арестовывают и обвиняют в нарушении общественного порядка безобидных уличных музыкантов (первым был виолончелист Семен Лашкин). Российскую власть понять можно: ведь музыкантов зачастую собираются послушать три человека и более, а где собираются трое – там немедленно обсуждение зарплат, Майдан, Тахрир, Таксим, «арабская весна» и в конце концов – Ливия. В семнадцатом году тоже начиналось с уличных песенок, а кончилось вон чем, да можно сказать, что и не кончилось. Ольга Баталина попросила вернуть девушкам музыкальные инструменты и проверить действия МВД на предмет служебного соответствия. Думаю, теперь ее возьмут живой на небо. Потому что, перефразируя Марка Твена, тысяче праведников было легче взойти на костер, чем депутату от «Единой России» защитить кого-либо от МВД. Логика власти всегда очень проста: пусть всем будет как можно хуже. Сидят тут с гуслями. Что бесконечные ремонты в Москве создают помеху всему движению и самой жизни – это хорошо, это для нашего же блага. А девушка с домрой – это уже посягательство. Кто-нибудь может послушать музыку и задуматься о душе, а с этого-то все и начинается. Впрочем, по крайней мере один положительный аспект у всего этого есть. Человек, с чьим именем никогда не связывалось раньше слово «добро», получил шанс его сотворить и тем спас свою бессмертную душу. За такое можно отдать не только гусли звончатые, но и виолончель класса ролдугинской.

Оригинал — «Собеседник»

Источник

На форуме «Территория смыслов на Клязьме» Дмитрий Медведев, когда его спросили, что делать учителям при столь мизерных зарплатах, посоветовал им идти… в бизнес.

...А в общем, я люблю Медведева,
Он мне милей из этих двух.
Все, чем Россия тайно бредила,
Он выговаривает вслух.

Недавно сердце так и замерло
И пот растекся по челу:
Раз, говорит, у вас призвание,
То вам достаток ни к чему.

Потом добавил укоризненно:
В минуту злую, не дай бог,
Силовики рискуют жизнями –
А чем рискует педагог?

Едва ли пулю всадят в мясо вам
За низкий балл и трубный глас.
Начистить рыло могут максимум,
Но это могут всем у нас.

К чему томиться над учебником
И мучить лекционный зал?
Ведь можно как-нибудь и чем-нибудь
Подзаработать, он сказал.

«Обиды незачем накапливать.
У вас же есть и ум, и слог,
И можно чем-нибудь и как-нибудь
Подзаработать. Я же смог!»

Не зря я чтил его заранее.
Медведев – истинный премьер:
Он не подаст мне подаяния,
Однако смог подать пример.

И мысли тихие, вечерние
Мелькают в гаснущем мозгу:
Уж если он… то я уж чем-нибудь,
То я уж как-нибудь смогу!

Уж если он с такими данными,
С такой загадочной душой
И с заявлениями странными –
Премьер страны такой большой,

Где любят лажу непотребную
И ценят пафосную жесть,
То у меня на корку хлебную
По крайней мере шансы есть.

Оригинал — «Собеседник»

Первая мировая война долго была заслонена ужасами второй, но в последнее время о ней стали вспоминать. То от­кроют к очередной годовщине ее начала памятник казачеству, то Владимир Путин отправится в Словению (тоже открывать памятник), то снимут фильм о героизме женского ударного батальона. В общем, постепенно Первая мировая (империалистическая, как ее называли после революции) выходит из тени. И причина тут не только в том, что Россия ищет новые и новые поводы для слав­ных юбилеев, а прежде всего в том, что возвращается – как бы это сказать? – ир­рациональное чувство конца света. Тогда ведь тоже мир на ровном месте ввергся в пучину самоубийственной, совершенно бессмысленной бойни.

Можно сколько угодно повторять ленин­ские тезисы о «переделе сфер влияния», но Первая мировая – как раз тот случай, когда экономика ничего не объясняет. Задним числом все обретает предпосыл­ки и смысл, но столь глобальное само­уничтожение Европы не было предсказа­но никем. А если учесть, что, по мнению многих, никакой Второй мировой не было, а была одна большая тридцати­ летняя война – это массовое безумие вообще ничем не может быть объяснено. Просто достигло человечество некоего предела, резво рванулось вперед и на­ толкнулось на реванш убийственной ди­кости, фанатичной злобы, потому что за каждый прорыв надо платить. И потом, прогресс – это ведь не только автомоби­ли, самолеты и кинематограф. Это еще и отравляющие газы, и бомбежки, и танки. И когда этого накапливается много, оно начинает стрелять само.

Вот и сейчас предчувствия больших ка­таклизмов носятся в воздухе, потому что рывок в начале века был, что говорить, гигантский. Бум информации, повсемест­ный и доступный интернет, новейшие технологии, абсолютная прозрачность, тотальный шпионаж, постепенный отказ от сырьевой энергетики, почти достигну­тое биологическое бессмертие. За рывок опять надо расплачиваться дикостью – и вот уже главные защитники этой дикости, запрещенное в России ИГИЛ и прочие радикалы, терроризи­руют Европу. Вот уже самый пещерный обскурантизм торжествует у нас. Вот уже Америка – в порядке компенсации всех своих силиконовых и космических достижений – готова выбрать персо­нажа, которого сто лет назад попросту засмеяли бы.

В воздухе пахнет первой мировой – беспричинным и бесчело­вечным реваншем идиотов, умеющих только запрещать и разрушать. Может, конечно, обойдется. А может смягчиться за счет того же прогресса: виртуальные хакерские войны, гибрид­ные войны, убойная пропаганда вместо пушек. Но ощущение узнаваемое, то, о котором писали все современники: ни­кто не хочет катастрофы, а она втяги­вает, как воронка. И на глазах тупеют умные, и фанатиками становятся уме­ренные, и к оружию призывают мирные. Чтобы человечество не думало, что оно все про себя понимает.

Оригинал — «Собеседник»

2535576

Креативный редактор Sobesednik.ru Дмитрий Быков в стихах – о любопытных находках в доме экс-главы ФТС Андрея Бельянинова.

Обыск в доме теперь уже бывшего главы Таможенной службы Андрея Бельянинова дал интересные результаты. Были обнаружены крупные суммы в рублях и валюте – деньги хозяин хранил в коробках из-под обуви.

Россия все-таки меняется,
Хотя совсем не так, как хочется:
Не то чтоб сильно разгоняется,
Как Ванга молвила пророчица,
Не то чтоб больше стало сервиса,
Не то чтоб все от счастья обмерли…
Была – коробка из-под ксерокса.
Теперь – коробки из-под обуви.

Уж если пристально оглядывать
Ресурсы наши и события –
То не поймешь, во что и вкладывать:
Банк ненадежен, нефть сомнительна.
Когда-то тьма еще рассеется?
Магнат и власть – кладете оба вы:
Один – в коробку из-под ксерокса,
Другой – в коробку из-под обуви.

Грешно смеяться над таможнею:
Обидно честно наживаться там –
И деньги складывать в прихожую,
В сундук, как в веке восемнадцатом!
На окруженье Путин сердится,
И заслужили эту злобу мы:
Ведь было больше – из-под ксерокса!
А стало меньше. Из-под обуви.

В стране сегодня время куцее.
Одно осталось молвить: дожили-с.
Одна случилась эволюция:
За двадцать лет коробки съежились.
Эпоха наша даром съелася.
Ведь не приделаете к гробу вы 
Ни ельцинские – из-под ксерокса,
Ни путинские – из-под обуви.


Оригинал — «Собеседник»

Фазиля Искандера называют шестидесятником. Это, считает креативный редактор Sobesednik.ru Дмитрий Быков, не вполне верно.

И не только потому, что все свое главное он написал после 1966 года, когда «Созвездие Козлотура» появилось в «Новом мире» Твардовского и принесло Искандеру всемирную славу, а потому, что мировоззрение у него было совсем не шестидесятническое. Шестидесятые – это все-таки надежда. Это самые оптимистические представления о человеческой природе. Зло – эксцесс, добро – норма. И уж теперь-то все будет правильно. Искандер смотрел на вещи не то чтобы мрачнее, но трезвее. Мудрый и горький скепсис лежал в основе его обманчиво солнечных рассказов. Он, кажется, не слишком верил в народ – верил в одиночек. Уже после восьмидесяти в одном из интервью сформулировал он одну из самых главных своих мыслей: чем отличается умный от мудрого – а то, мол, вас всегда называют мудрым, что же это значит. Он ответил: умный понимает, как все устроено в мире. А мудрый умеет действовать вопреки этому.

Искандер действительно понимал, что в основе мира лежит не простое и не рациональное. Что человеческая природа будет вечно подносить неприятные сюрпризы, а мораль не имеет отношения ни к пользе, ни к религиозности. Это Искандеру принадлежит светлая мысль о том, что вера в Бога – вроде музыкального слуха. Она дается случайно и к нравственности не относится. Он же высказал однажды замечательную формулу: «Люди великой нравственности – почти всегда люди поврежденного ума».

Искандер – писатель для глухих времен, таких, как семидесятые или нынешние. Его лучший, по-моему, рассказ заканчивается словами: «Терпение и мужество, друзья». Этими двумя добродетелями он обладал в высшей степени. Был ему еще присущ восточный фатализм. Он понимал, что от человека, в сущности, зависит только одно: его собственное лицо. Это лицо он и сохранял. Может быть, именно поэтому им так часто владела беззаботность. Чего бояться-то? Только собственной слабости.

Когда после публикации нескольких рассказов в «Метрополе» и выхода за рубежом полного издания «Сандро из Чегема» Искандеру закрыли все публикации в СССР, он сдал московскую квартиру и поселился в крошечной картонной внуковской дачке. Вдобавок он внезапно ослеп на один глаз. Жители приморских городов, рассказывал он мне, знают важное правило: если тонешь, надо быстрее достигнуть дна. Тогда есть шанс оттолкнуться и всплыть. Достигнув дна, он даже обрадовался. Самые беспечные, самые счастливые сказки Искандера были написаны именно в это время – в глухом конце семидесятых, когда остальные его друзья и единомышленники пребывали в безнадежном отчаянии.

У него была своя социальная утопия, от которой многие отмахивались, считая точку зрения Искандера стопроцентно идеалистической. Между тем она всего лишь традиционалистская. Базировалась она на двух вещах, традиционных для Кавказа. Впрочем, сам Искандер не любил разговоров о национальном характере. Он часто повторял: «Зачем говорить «кавказский»? Скажите просто: архаический». Утопия состояла вот в чем: как на Кавказе все решают старейшины, так и в управлении государством нужно всего лишь прислушаться к интеллектуалам. И когда сегодня смотришь на то, во что превратилась Россия, последовательно вытеснив из власти всех интеллектуалов, понимаешь, что утопия Искандера совсем не наивна.

Хорошо помню, как в редакции «Общей газеты» приглашенный в гости Искандер спорил с Егором Яковлевым. Яковлев напоминал: вспомни свое бесполезное депутатство, освистание Сахарова, полный крах диссидентов, пытавшихся хотя бы написать тут гуманные законы. Искандер настаивал: государство должно управляться так же, как дом. А в доме решает старший и умный. Помню его тогдашнюю фразу: ситуация разрыва интеллигенции и власти ведет только к взаимной безответственности. Не знаю, поздно ли сегодня вспомнить этот совет. Власть скомпрометирована так, что порядочный человек к ней близко не подойдет. Да его и не подпустят. Но надо же когда-то будет начинать заново.

Он был блистательным рассказчиком, прошедшим поэтическую школу, начинавшим с баллады, научившимся у Киплинга экономному и сухому повествованию. Искандер – ранний и поздний, веселый или мрачный – это всегда увлекательно. Стиль его прозы похож на черноморскую рыбалку: на протяжении абзаца он вываживает мысль, а потом резко подсекает.

Самым продуктивным состоянием Искандер считал задумчивость. Последние годы его жизни были омрачены болезнью. Но и в этом состоянии он находил достоинство и вел себя с безупречным гордым спокойствием. И нет лучшего аутотренинга, чем чтение его сочинений, написанных в самую мрачную пору. «Земля – это прежде всего стоянка человека», место, где ему надлежит состояться. У тех, кто читает Искандера, этот шанс выше.

Оригинал — «Собеседник»

Уже ясно, что губернатор Вадим Потомский, которому 12 августа сего года исполнится 44, войдет в историю не рекордно высоким процентом проголосовавших за него орловцев, не любовью к восточным единоборствам и даже не тем, что этот подполковник стал первым уроженцем Всеволожска, избранным в Государственную думу.

Уже ясно, что на пьедестале его памятника, буде таковой воздвигнется в Орле или Всеволожске, будут слова про Ивана Грозного, который поехал с сыном в Петербург. Конечно, имелась в виду Александровская слобода — альтернативная столица тех времен. Конечно, уроженец Ленинградской области прекрасно знает, что Петербург основан спустя 120 лет после смерти Ивана Грозного. Конечно, оговорки случаются и у американских президентов (и непонятно, почему мы должны подражать Америке именно в этом: посмотрите, как ужасно она живет! Это все оттого, что возглавляют ее невежды, еще и Трампа, глядишь, выберут).

Но как-то очень уж наглядный получается портрет губернатора путинской эпохи: зенитчик-ракетчик, подполковник, мастер спорта по дзюдо, два высших образования (второе — экономическое), депутат от КПРФ, хочет воздвигнуть в Орле памятник Ивану Грозному и вдобавок уверен, что никакого сына Грозный не убивал. Про Петербург — это уж так, вишенка на торте.

Я даже думаю, что лучшими символами эпохи с исключительно характерными манерами, биографиями и фамилиями станут эти два человека: Наталья Поклонская, переходящая из Крыма в Думу, и Вадим Потомский, из этой Думы вышедший. Кто видел Поклонскую с портретом Николая на «Бессмертном полку», читал ее недавнее интервью Павлу Каныгину и слыхивал речи Потомского, тот знает об эпохе позднего Путина всё. И прибавить нечего.

Я вот только думаю: народу ведь очень все это нравится. Не уровень жизни в Крыму и Орле, а вот именно эти люди, представляющие сегодня Родину Менделеева, Королёва, Толстого, Ландау, Трифонова и Высоцкого. Почему они так нравятся? Почему они вообще могут быть терпимы и любимы? Вероятно, потому, что на их фоне мы все еще очень даже ничего себе. Как и сын Ивана Грозного Иван Иванович, скончавшийся при неясных обстоятельствах 28 лет от роду и к тому времени уже трижды женатый, на фоне кровавого своего батюшки казался населению избавителем. А так-то он был отнюдь не пряник. И какого бы нам, при такой-то истории, ждать потомства?

Оригинал — «Собеседник»

После отстранения всех российских легкоатлетов от Олимпиады в Рио Елена Исинбаева с горечью заметила, что, дескать, не придется ли спортсменам менять гражданство ради возможности выступать…

Жалею Исинбаеву без меры,
Сочувствую из своего угла.
На высшую ступень своей карьеры
Она не поднялась. А ведь могла.
Могла бы стать второй и даже третьей,
Напоминают все, кому не лень, —
Но написала в социальной сети:
Мол, не взойду на высшую ступень.

Добавила в своем суровом стиле,
Привычно оттолкнувшись от земли:
Мол, не спасли меня, не защитили.
Защита на нуле. А ведь могли!
Я никому подсказывать не стану,
Но можно бы туда, где гадит МОК, —
А именно в швейцарскую Лозанну, —
Ввести войска. Шойгу бы точно мог.

Я к этому одно хочу добавить:
Я тоже, Лена, много кем не стал.
Народ России мог себя прославить —
И тоже не взошел на пьедестал.
Уже и сам представить я не в силе
Науку, школу, вольную печать…
Всё запретили. И не защитили.
И кто нас был обязан защищать?

Все лучшее сломали об колено,
С которого (цитируя ВЦИОМ)
Нас поднял вождь. А ведь ему, Елена,
Служили вы доверенным лицом.
Спасибо вам и силе вашей веры
За то, что он — при общем мандраже —
На высшую ступень своей карьеры
Поднялся и не сдвинется уже.
За то, что он стоит на пьедестале —
За исключеньем Путина, пустом, —
Мы всей страной платить не перестали:
И я с пером, и вы теперь с шестом.

Оригинал — «Собеседник»

Павел Шеремет был хороший человек, что в нашей профессии редкость, и разговор о нем хочется отделить от конспирологических гаданий по поводу его смерти. Есть шанс, что мы узнаем виновников – на Украине убийства журналистов иногда расследуются, узнали же мы, как убивали Гонгадзе, хотя некоторых деталей лучше не знать. Но Шеремета это не вернет, а его коллег не утешит. Оказывается, людям его склада нет места не только в профессии, но уже и на территории бывшего СССР: в Белоруссии его посадили, в России отовсюду уволили, в Киеве взорвали.

Перейти границу

Шеремет категорически не мирился с запретами, это была его особенность: в нормальном социуме он был нормальным журналистом, крепким профессионалом, но, сталкиваясь с первыми признаками диктатуры, начинал демонстративно нарушать табу. Он давно вызывал гнев Лукашенко и арестован был после того, как продемонстрировал все дырки в белорусско-литовской границе, то есть эту границу во всех смыслах перешел. Слова «журналистский эксперимент» никому ничего не говорили. Шеремета тогда вытащили, потому что Россия – кто бы поверил? – была свободней Белоруссии. Но он и в России не удержался, потому что даже на Общественном телевидении постоянно сталкивался с запретами. Это я как раз хорошо помню, потому что ради приглашения меня в программу «Прав? Да!» ему пришлось скандалить довольно долго. Но он как раз предостерег меня от всякой самоцензуры. Немудрено, что на ОТР он задержался недолго – да и само ОТР недолго просуществовало в рамках дозволенного свободомыслия: ничего не вышло и выйти не могло. Тогда, как многие, Шеремет обратил взор на Украину: сначала стал туда наезжать, потом нашел работу, потом переехал, потом началась у него там любовь, и в последний год он был уже одним из самых известных киевских радиоведущих.

Все трудности зарубежного существования он испытал и, думаю, предвидел: в России косо смотрят на любого, кто работает за границей, многие считали это предательством даже в девяностые, когда на Западе не трудоустраивался только ленивый, – а тут Украина, враг номер один, опасный сосед в состоянии гибридной войны. (Те сентиментальные палачи, которые воспевают сегодня героизм Олеся Бузины, действительно талантливого журналиста – иначе бы не убили, – почему-то не видят ничего героического в действиях собственной «пятой колонны»; мы, впрочем, и не нуждаемся в их бездарной благодарности.) Но Шеремету действительно нравилось работать на Украине, и он, как многие, верил, что там все получится. Проблема в том, что там тоже настороженно смотрят на российских гостей, а многие очень не любят собственную послемайданную власть. Это естественно. Естественно и то – в Штатах, например, такое случается постоянно, – что эмигрант хочет быть бόльшим патриотом, чем принимающая сторона. Вот что мне сказал украинский друг, один из умнейших, вынужденный, однако, скрывать свое имя в этом разговоре:

– Драма Шеремета была в том, что он старался быть «свое­е своих». Скажем, его последняя публикация, о которой сейчас говорят все, – о батальоне «Айдар». Все, даже самые убежденные сторонники евроинтеграции, отлично понимают, что это самая одиозная сила на нынешней Украине. И Шеремет вступался за них, а когда некоторые из самых отмороженных айдаровцев начали в Киеве грабить банкоматы и попались, он радостно хвалил руководство «Айдара» за то, что разрешили сделать обыск на базе. Обалдеть какой подвиг. Почему-то большинство приехавших при всем своем – громком и вслух – уважении к Украине как-то воспринимают ее понарошку: то ли дело русские страсти! Они не ожидают, что здесь тоже могут убить по-настоящему: ведь свобода! Но свобода – это как раз там, где убивают; просто опасность, как говорил Искандер, исходит уже не от государства, а отовсюду.

Кашу заварили адепты русского мира

На сегодняшний день существует три основные версии. Первую уже высказали украинские власти: ситуацию на Украине хотят дестабилизировать дополнительно. Возможно, пытаются запугать тех российских журналистов, политологов или экономистов, которые хотели бы приехать на Украину (таких много, и если бы Украина действительно воспользовалась русской помощью – возможен был бы мощный интеллектуальный прорыв; возможно и другое – несовместимость менталитетов проявилась бы наглядно, да и зачем Украине те, кто уже все проиграл здесь?). Естественно, Россия будет радостно раскручивать версию украинской недогосударственности, создавать образ страны, где никому не могут обеспечить безопасность.

Мария Захарова, спикер МИДа, уже блеснула, назвав Украину «братской могилой журналистики и журналистов». Дело не в том, что Мария Захарова не видит братской могилы журналистики под собственным носом – эта могила как раз увенчана ее фигурой, как бы говорящей «вот у нас теперь кто журналист». Дело в том, что она циничнейшим образом использует смерть человека, чью кровь еще не замыли на асфальте; хватит обмениваться шуточными стишками, пора назвать вещи своими именами.

Вторая версия – месть украинских нацистов, которым не нравятся московские гости. В самом деле, такие среди украинских правых есть, хотя их куда меньше, чем откровенных фашистов в России. Шеремет едва ли успел вызвать их злобу, но возможно, он им не нравился самим фактом своего существования.

А третью версию высказал нам известный тележурналист Евгений Киселев, работающий на Украине с 2008 года:

– Истинных заказчиков мы, думаю, увидим, когда выслушаем итоговые комментарии российских информационных программ. С одной стороны, ситуация напоминает «дело Гонгадзе» – и не только тем, что убит уже второй гражданский муж Алёны Притулы: на Украине вообще умеют валить президентов, манипулируя убийством журналиста. Посмотрим, всплывут ли теперь «пленки Порошенко», как некогда всплыли «пленки Кучмы». Для меня несомненно, что Кучма не заказывал Гонгадзе – просто он человек темпераментный, орал, чтобы разобрались, силовики и разобрались, думая угодить. Так что если начнется кампания против Порошенко – мы это тоже скоро увидим. Думаю, он все понимает и добьется показательного, прозрачного, быстрого расследования. Версия о том, что взорвать собирались Притулу – владелицу машины, несостоятельна уже сейчас: мои источники в силовых структурах в один голос говорят, что машину взрывал внешний наблюдатель, это было радиоуправляемое взрывное устройство – во всяком случае, тот, кто устроил акцию, точно знал, что в машине едет Шеремет. А с другой стороны, российская журналистика наверняка попытается сделать крайним Александра Лукашенко. Это общеизвестный враг Шеремета. И хотя я думаю, что Александр Григорьевич ни сном ни духом не желал убивать своего давнего противника, сегодня Россия очень хочет наказать Лукашенко, и есть за что. Он ищет пути отхода на Запад, явно отрывается от нас – и потому о белорусском следе заговорят непременно.

Как бы то ни было, добавлю от себя, все это доказывает только одно: даже самым независимым и сдержанным журналистам, каков был Павел Шеремет, не выжить в кровавой каше, которую заварили адепты Русского мира. И страшней всего, что убили Шеремета именно ради того, чтобы заварить еще более кровавую кашу – ведь от посмертных спекуляций его уже никто не защитит.

Оригинал — «Собеседник»

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире