bykov_d

Дмитрий Быков

30 сентября 2016

F

Экс-спикер Госдумы Сергей Нарышкин получил новое назначение — он возглавит Службу внешней разведки РФ вместо Михаила Фрадкова, руководившего СВР с 2007 года.

Нарышкина во всех газетах славят:
Ушедший спикер нереально крут!
Все думал я: куда ж его поставят,
Как только из Госдумы уберут?

Не видно красок редких, уникальных
В его стандартной, правильной судьбе:
Он изначально инженер-механик,
Учился в Высшей школе КГБ,

Потом он был проректором по связям,
Потом вошел в ЕР, в политсовет…
По совести, мы вряд ли твердо скажем,
Что мог бы делать он, а что бы — нет.

Он вряд ли мог бы делать самолеты
И вряд ли мог бы строить города,
Но он годится для любой работы,
Где созидать не надо никогда.

И я вздохнул с огромным облегченьем,
Узнав, что он не думает пока
Ученьем заниматься и леченьем,
Добычей газа, дойкой молока.

Я сам готов признать его умелым,
Сказать, что он умен и языкат, —
Лишь только б он не занимался делом,
Где хоть кому-то важен результат.

Печально зреть в упадке наши стогны
И знать, что нашей власти большинство —
Простые люди, что на все способны,
Однако не умеют ничего!

Доверь такому хлебушек, колбаску,
Торговлю, оборонку — не шучу:
Он так же приведет ее к коллапсу,
Как Думу приводил к параличу.

Поистине, начальник выбрал метко.
Финальный ход эффектен, как в кино.
Ему досталась внешняя разведка,
Которую испортить мудрено.

Нам ясно положение России,
Встающей, как всегда, не с той ноги:
И так мы знаем, что внутри — святые,
И так мы знаем, что вокруг — враги.

Какая синекура, в самом деле,
Казалась бы уместней, господа?
Я думаю, посол в Венесуэле.
Но это ведь не поздно никогда.

Оригинал — «Собеседник»

Джок Стёрджес стал самым популярным фотографом в России. Его выставка «Без смущения» со скандалом закрыта в Центре Люмьеров. Александр Невзоров, вероятно, станет самым популярным публицистом в России (уже был и снова легко достиг этого результата): его книгу «Искусство оскорблять» отказались печатать в Ульяновске. Невзоров правильно отреагировал: дураки; так оно и есть, потому что ни один еще запрет не способствовал реальному снижению популярности запрещаемого продукта.

В царской России — сто лет назад, словно нарочно для иллюстрации тезиса о цикличности нашей истории — тоже запрещали все, до чего могли дотянуться; именно запреты стали лучшей рекламой для социалистической прессы, горьковской прозы и драматургии, сатирических журналов и самогона.

Выставка Стёрджеса никогда не заставила бы весь российский интернет в таком количестве тиражировать его работы; книга Невзорова, не содержащая ничего противозаконного, сама по себе никогда не стала бы главным атеистическим хитом. Но одно дело — известность, а другое — слава; путь к славе в России лежит через запрет. «Без скандала так Пастернаком и проживешь», — говорил Есенин; и всероссийская слава «Доктора Живаго» началась с запрета романа.

Но теперь они замахнулись на самого Путина. Вообразите, в новой Думе рассматривается законопроект об оскорблении величества. Светлая эта мысль посетила депутата от ЛДПР (главу партии ЛДПР Приднестровье) Романа Худякова. Его тамбовские избиратели, у которых за российского президента душа изболелась, прислали ему ссылку на некие ролики в интернете, где оскорбляют Путина.

Можно себе представить, сколько будет сутяжничества вокруг понятия «оскорбление», сколько лингвистических экспертиз и скандальной славы вокруг тех самых роликов; но главное — неужели в новой Думе этого не понимают? — очередной запрет распиарит сами ролики до небес, а главное, сделает ужасно соблазнительным и даже модным оскорбление президента России!

Николай Первый и то понимал, что не на любую ерунду стоит обращать внимание: интернета, правда, еще не было, но мещанин Орешкин, от которого только это упоминание и сохранилось, в кабаке плюнул на портрет Николая. Мещанин был арестован и мог сгинуть в Сибири, но государь начертал резолюцию: впредь моих портретов по кабакам не вешать, а мещанину Орешкину передать, что я на него также плевал.

Какова будет реакция общества на худяковский законопроект — представить нетрудно. Во время очередной российской оттепели на одном лотке будут соседствовать альбомы Стёрджеса, книги Невзорова и сборники малопристойных стихов про власть. Славное будет время. Проследить бы только, чтобы депутат Худяков не переизбрался. Но боюсь, ему-то ничего не сделается.

Оригинал — «Собеседник»

Оливер Стоун выпустил фильм про Сноудена, и дай Бог им обоим здоровья, но это наводит на серьезные мысли о причинах упадка отечественного кинематографа, да и прозы отчасти. Сильная страна Америка может позволить себе кино про своих диссидентов и даже изменников. И Майкл Мур снимал антиамериканские фильмы – хотя и посредственные, по-моему, – и никто ему не мешал, хотя Буш-младший и советовал найти другую, более полезную работу. Фильм про Сноудена обречен на успех – больно фигура интересная, противоречивая, и моральная проблема нешуточная, и вообще есть о чем дискутировать. Еще, глядишь, «Оскара» дадут.

И вот я думаю: у нас-то ведь всегда был огромный опыт рассказывания «о новых людях». И самый известный подпольный роман «Что делать?» был про них, и Базаров был диссидент и вредитель, с точки зрения Павла Петровича («После этих слов я вас за русского признать не могу»), и Леонид Андреев писал про революционеров, и проза шестидесятых годов рассказывала про диссидентов – иногда уважительно, иногда злобно и ядовито, но конфликт этот был в центре внимания, потому что интересно же! Почему, с какой стати благополучные вроде как люди, не из беднейших, не из самых угнетенных, отважно выступают против большинства? Да, их немного. Но ведь тем любопытнее! Раскольников, Пьер Безухов с его декабристским будущим, Верховенский, Нежданов – это все русские Сноудены, все отважные представители меньшинства, и потому-то в русской литературе так много провокационной остроты.

Но попробовал бы сегодня кто написать про это самое протестное меньшинство, нынче, после Болотной! Ведь потому и не читают современную отечественную словесность, что она начисто игнорирует реальные проблемы. Исторических повествований больше, чем надо, боевой фантастики полно, а конфликт инакомыслящего героя, нового Базарова или Ивана Карамазова, с семьей и средой остается принципиально невоплотимым. В прозе-то еще ладно, а представьте себе такое кино! Сноуден – несомненный герой нашего времени, к бабке не ходи: он оказался на острие главного конфликта – сетевой прозрачности и государственной безопасности. Чья возьмет? Построим ли мы дивный новый мир без тайн и готовы ли мы сами жить в таком мире? Но ведь и в России, при всей ее выключенности из главных мировых процессов, хватает увлекательных сюжетов. Как соотносятся Родина и власть? Можно ли их разделить, если речь идет о самом выживании России в ее нынешнем виде? При Путине никакой России может скоро не стать – а без него-то она возможна ли? Кинематограф, который призван быть ее авангардом, не смеет даже приблизиться к этой болезненной проблематике. Не в том проблема, что у нас нет Сноуденов. Проблема в том, что у нас нет Стоунов: художников, чье призвание – не соглашаться.

Оригинал — «Собеседник»

Вот говорят, что вам нарисовали
Процентов пятьдесят от сорока.
Все правда! Мы за вас голосовали.
Еще не все подсчитано пока.

Страна — за вас, за скромного премьера,
Что воплотил собою средний класс.
Не то что мы в восторге от ЕэРа,
А просто мы поддерживаем вас.

У вас во всем такие же проблемы,
Мы так же опасаемся зимы,
Вы ничего не можете, как все мы,
От Путина зависите, как мы,

Преследуют вас те же неудачи,
Вас так же выручает интернет,
А денег нет. У вас тут даже дачи,
У вас на ней спецсвязи даже нет!

Мы руки опускаем, как обычно,
Под прессингом идейного врага.
Как вы, мы понимаем все отлично,
Но все не можем сделать ни фига.

Мы все теперь — подобье нанопыли,
И если мы оглянемся назад,
А дети, скажем, спросят: где ж вы были?! — 
Как вам, нам будет нечего сказать.

С электоратом питерско-московским
Сильнее сходны вы — на том стоим, —
Чем вечные Зюганов с Жириновским
И чем Явлинский с яблоком своим.

Хоть вы давно взобрались к властным высям,
Вы мало отличаетесь от масс:
Исход от вас нисколько не зависим,
Как не зависят выборы от нас.

Мы потому за вас и голосуем —
И клерки, и бойцы, и мужики, —
Что наш финал всеобщий неминуем
И роли одинаково жалки.

Не то чтоб нам по нраву этот морок,
Но бушевать — ищите дурака.
Все кончено. Примите ваши сорок
Из проголосовавших сорока.

Оригинал — «Собеседник»

Элла Памфилова не исключила, что участие в выборах станет обязательным. На эту тему могут провести референдум – давненько их не было, – а могут решить и за нас. В самом деле, государство тратит на выборы огромные суммы, а некоторым лентяям трудно попу от дивана оторвать, в ближайшую школу сходить, пирожок купить, поставить очередной крестик на собственных надеждах. Все на выборы! И вот я думаю: это попытка коллективной ответственности, чтобы в случае чего уже никто не отвертелся? Или своего рода тотальная, на всех, инициация – чтобы все до одного понимали: будет не так, как хочется, а как надо? Кажется, Ключевский писал, что Петр добавил к бесчисленным обязанностям своих подданных самую тяжкую – быть свободными. Хороша получается демократия. А тех, кто не проголосовал, что же – пенсии лишат или в армию призовут?

Посмотрим на кандидатов: это как же так вышло, что страна радикально преобразилась, отбросила ужасы кровавых девяностых, укрепила суверенитет до полной вертикальности – а ни одной новой политической силы в ней так и не появилось? Какую реальность это отражает? 1993 год? Но прошло 23 года, ушел Ельцин, Россия и Чечня присоединили друг друга (сформулируем так, чтобы никому не было обидно), исчезли олигархи, возникли и сдохли уличные протесты, отмерцал тандем (впрочем, он вроде как реанимирован и даже ухи поел) – мир стал другим. Даже верховная власть в России сменилась. И всё равно всё те же партии и лица остаются утехой для всех, кто не хочет голосовать за партию власти, которую, как ни назови, все равно, по слову Черномырдина, получается КПСС. И лица там прежние, и биографии одинаковые, только к биографиям основных кандидатов добавились почти неизбежные определения «кандидат в мастера спорта» и «прихожанин такого-то храма». И зачем всем принудительно голосовать за эту статику – только для того, чтобы не зря были потрачены 10 миллиардов?

Так вы не тратьте, честное слово. Раздайте их народу, хоть кутнем на прощание. А что власть в России меняется не в результате выборов, знает уже любой, кто хоть раз открывал учебник истории. История эта, правда, никого ничему не учит… Но раз государство тратит деньги – школьники ее по-прежнему зубрят.

Оригинал — «Собеседник»

Анна Кузнецова, мать шестерых детей, сменила на этом посту ушедшего в отставку Павла Астахова.

Чтоб быть в России
Гордым и мясистым,
Пройти во власть,
Пролезть в ее костяк —
Быть полагалось питерским чекистом.
Юристом.
Дзюдоистом.
Как-то так.

Теперь в России,
Грозной и серьезной,
Вам надо, чтоб не шмякнуться в отстой,
Быть женщиной.
Притом религиозной.
И лучше бы с фамилией простой.

(Зачем простой?
Чтоб избежать расплаты
За фразы, что по бложикам висят,
И авторство сомнительной цитаты
Размазать человек на пятьдесят.)

Да! Женщины — последние резервы,
Отчаянно натянутая нить…
Они милей.
У них покрепче нервы.
Они сильней.
И стыдно их травить.

Хотя мы знаем волю их стальную
И лидерские свойства заодно,
Но даже Трампу Хиллари больную
Травить публично
Как-то западло.

Прошла пора подъема с четверенек.
Опять замкнулось вечное кольцо.
Теперь,
Когда совсем не станет денег,
У власти будет
Женское лицо.

Вы поняли, Астахов и Ливанов,
Как выглядит сегодня соль земли
И почему в структуру властных планов
Вписаться вы сегодня не смогли?

Вы видите теперь
Фортуну сзади,
С изнаночки.
И к вам она слепа:
Ведь никогда,
Ни при каком раскладе
Вы не могли бы стать
Женой попа!

Оригинал — «Собеседник»

В этом году нашей школе «Золотое сечение» 25 лет. А когда я сюда пришел, ей исполнялось 15. Мысль эта ужасна, потому что, выходит, я уже десять лет здесь работаю, а сколько мне самому – лучше не думать вообще. Вот почему отцы на линейках 1 сентября долго и пасмурно курят, выйдя за школьную территорию. Матери, напротив, гордятся: вот, мой-то уже в пятом… в седьмом… Особых новаций в школе нет, разве что вместо классов теперь «центры». Это наше ноу-хау. Параллели уничтожены. Раньше в классах бывало человек по пятнадцать, теперь по двадцать пять. Новый историк, новый химик. Дети страшно загорели, выросли и обрели некую новую независимость. Выпускники почти все выше меня, знаменитые акселераты семидесятых на их фоне были абсолютные дети. Зато выпускники прошлых лет, обнимаясь с бывшими своими кураторами (так называется теперь классный руководитель), радуются возможности попрыгать и попищать. Тут они еще дети, и это им приятно. Словесники, собравшись тесным кружком, обсуждают два пункта: – Будет ли устный гуманитарный ЕГЭ – по русскому, скажем – и хорошо ли это? (Видимо, нет – как они это себе представляют? Разбор предложения? Этому надо учить с четвертого класса.) – Что будет при новом министре образования? (Да бросьте, ничего не будет. Общественно полезный труд? Так было уже это всё, ездили мы в восемьдесят шестом на фабрику «Большевик» паковать печенье. Ничего страшного, даже вкусно. И вообще, коллеги, вот был Фурсенко – кто помнит Фурсенко? Все зависит от учителя. Нет, не все. Можно создать такую атмосферу, что мы все разбежимся. Разбежимся? Прекрасно. Вот пусть сами и преподают, а я посмотрю.)

Контингент «Сечения» – не самые богатые и не особенно проблемные. Это частная школа, не самая дорогая, хотя и престижная. (В какую позвали, в такой и преподаю. Позвали бы в обычную – учил бы в обычной.) Среди родителей попадаются коллеги, по большей части телевизионщики. Смотрят они на меня дружелюбно, но с неким непониманием: что ты тут делаешь? Это я как раз могу объяснить. А вот что вы ТАМ делаете, ребята, – ни вы, ни я объяснить не можем. Школа – мое спасение, хобби, самооправдание и экстремальный спорт. На горных лыжах я не умею, ионный душ взять негде, с трамплина не прыгну ни за какие деньги, а тут все это, вместе взятое, плюс заклинание змей. Пока я рассказываю, кобра смотрит с некоторым даже дружелюбием. Мое дело – не дать ей отвлечься, потому что завладеть ее вниманием я уже не смогу. Кобре все время должно быть интересно, тогда она не съест меня. Нет, у нас не такой трудный контингент, но все они соображают стремительно. Это такое поколение, ничего не поделаешь. Говорить надо быстро, тему менять резко. Они не набросятся, конечно, и не будут срывать урок. Но случится то, что гораздо хуже: им станет неинтересно. Если контакта нет, надо менять профессию.

Но если контакт есть – ты получаешь все бонусы. Тебя любят, тобой интересуются как минимум полсотни человек. Ты среди молодых, и возраст не чувствуется. Ты всегда подзаряжен их энергией, их серьезным отношением к жизни, их важными вопросами – не здоровьем и не бабками, а «любит – не любит» и «что будет после смерти». И постоять на линейке среди приятных людей под пестрыми березами, послушать песню про прекрасное далёко, даже и прослезиться – все это приятные, свежие ощущения. Современный урок мало похож на традиционный (да этого традиционного уже и нет нигде). 20 минут опрос, 20 – объяснение нового материала… так сейчас и в самой отдаленной сельской школе не учат. Ребенку нельзя давать расслабляться ни на минуту. И в идеале дети должны говорить больше вас. Первые пятнадцать минут – доклады: они их готовят сами. Дальше – только разговор. С места, без поднятия рук. Вы спрашиваете – они отвечают и спорят. Пусть будет шум – это лучше мертвой тишины. Вообще учитель не должен пять уроков подряд балаболить, иначе он с ума сойдет. Балаболить должен класс – глотки здоровые, сил много. У меня в этом году десятый и одиннадцатый. В одиннадцатом Чехов, там все сложно, я сам начал его понимать годам к сорока, и то не факт. В десятых интереснее, потому что мы приступаем к изучению главного периода русской литературы – второй половины позапрошлого века. Весь наш культурный багаж – оттуда, вся международная репутация – тоже. Братцы, напишите мне, пожалуйста, какой вам представляется главная черта русской литературы. Что, вообще? Да, вообще. Просто напишите, с чем она у вас ассоциируется. Через полчаса получаю, привожу без исправлений:

«Русская литература на остальном фоне больше всего похожа на айфон среди кнопочных телефонов. У нее ОЧЕНЬ много функций. Это потому, что нет ни философии, ни социологии, ни экономической науки, а только есть одна литература, которая работает за все. В результате русский читатель похож на человека с самым продвинутым айфоном, но без автомобиля, без документов и часто без штанов».

«Русская литература больше всего похожа на автомат Калашникова, в том смысле что это главный национальный бренд и она отличается высокой надежностью, испортить ее вообще почти невозможно. Но есть довольно много мифов. Пишут, например, что автомат Калашникова вообще придуман немецким конструктором. Пусть это даже неправда, но русская литература все равно опиралась на европейские образцы. Правда, ее убойная сила выше, и она проще разбирается, т.е. почти всегда видно, как свинчено». «Русская литература похожа на селфи. Толстой про кого бы ни писал, всегда видно Толстого. И это правильно, так честнее. Диккенс дает читателю представить себя то Копперфильдом, то Твистом. А Толстой дает почувствовать себя Толстым».

«Русская литература похожа на «Игру престолов» и, в общем, она этот жанр выдумала. Потому что там много любви, смерти и еды. Это читать всегда интересно, потому что есть и любить хотят все, а умирать всем придется. Русская литература особенно талантливо описывает еду и секс, а на смерти она вообще, по-моему, зациклена. Иногда немного пейзаж. Но это если у автора есть свободное время (Тургенев)».

«Русская литература напоминает женщину, потому что она милосердна и не боится боли (мужчина от больного зуба на стену лезет, я видела). Еще она напоминает женщину тем, что высоко ценится за границей, а дома ей все время нельзя то одного, то другого. Глупые люди! Если бы вы не ругали ее все время и не мучали дурацкими запретами, вы были бы с ней счастливы!» Ну, с этим классом мы как-нибудь поладим.

Оригинал — «Собеседник»

Политолог Сергей Марков предсказал, что 18–19 сентября ПАРНАС, украинские боевики и предатели во власти (так называемая шестая колонна) попытаются перехватить штурвал. Сначала тысячи людей по призыву парнасского националиста Мальцева (самого известного пока персонажа предвыборных дебатов) приедут в Москву и затеют митинг с требованием пересчитать голоса. Потому что честные результаты выборов их не удовлетворят, конечно. Потом их попытаются усмирить или разогнать, а они в ответ выгонят на площадь миллион, случится коллапс власти, и вернутся кровавые девяностые.

Всерьез относиться к комментариям и прогнозам политолога Маркова невозможно, но как симптом они ценны. Это значит, что не так уж у них все и схвачено, не так забетонировано российское политическое поле, не стопроцентно предсказуемы результаты выборов. Я не убежден, что у Бароновой, Зубова или Гудкова есть шанс попасть в Думу, и почти не верю в то, что взять барьер удастся «Яблоку» (хотя Явлинский в последние месяцы заставляет вспомнить о лучших своих временах – выступает смешно, убедительно и резко). Я не убежден даже, что появление всех этих интересных людей в Думе сделает ее похожей на парламент. Радует меня одно: в системе полным ходом идут иммунные, самопожирательные процессы. Власть всегда сама все делает в России – революционерам остается только оседлать бунт. Так было с путчем, когда попытка законсервировать ситуацию обернулась стремительным разрушением страны. Пытаясь ликвидировать малейшую оппозиционность, заткнуть все рты и заранее обезопасить себя от протестов, они наверняка попытаются эти протесты спровоцировать – чтобы тем вернее задушить. Но здесь-то их и ожидает ловушка – потому что искусственный протест может быть воспринят и подхвачен как настоящий.

Сейчас они заранее вбрасывают мысль о том, что результаты выборов не понравятся избирателю. Такая суета не говорит об уверенности в этом самом избирателе. При этом Мальцев мне не очень нравится – но что же делать? Не в Мальцеве дело. Не он победит их, не ПАРНАС и не Шлосберг: прелесть России в том, что огонь здесь, по мысли Горького, предпочитают тушить соломой.

Я не знаю, как далеко простираются их планы. Но для меня очевидно, что борьба с Рыжковым, Гудковым, Шлосбергом уже давно работает на них. Дела «Единой России» очень нехороши именно потому, что голосовать за нее стало скучно; именно потому, что, выигрывая одним административным ресурсом и пугалками на темы Майдана, она значительно проредила число своих поклонников.

Что делать? Ответ, по-моему, очевиден. Проголосовать так, как хочется. Не вестись ни на какие провокации. И спокойно дождаться момента, когда они собственными ногами выбьют из-под себя опору.

Оригинал — «Собеседник»

Да все он делал правильно, Каримов,
Хотя имел тяжелый, резкий нрав.
В сети, конечно, битва псевдонимов,
Но большинство кричат: Каримов прав.

Он был диктатор, да. Но без диктата
Не может архаический Восток,
А кто его ругает языкато —
Тот был бы даже более жесток.

Не допустив вторжения ислама,
Он разутюжил буйный Андижан,
И в Андижане даже лучше стало
Для большинства лояльных горожан.

Родную дочь держал он под арестом,
И многие народы, не шутя,
Считают для себя довольно лестным,
Когда властитель бьет свое дитя.

А что при нем сажали диссидентов —
Он был врагами внешними тесним,
И был он прав на тысячу процентов,
И диссиденты соглашались с ним!

Да все он делал правильно, Каримов,
Раз весь народ ценил его устав!
Вам говорить о Деде, руки вымыв
И загрязненный рот прополоскав!

И то, что он в конце концов вот это,
Коль верить местной власти и врачу,
В последний день, в последний месяц лета, —
Он тоже прав… молчу, молчу, молчу.

Оригинал — «Собеседник»

Земфире Рамазановой исполнилось сорок лет, эту дату отмечать не принято, но не сказать пару юбилейных слов о главной российской рок-певице было бы непочтительно. Земфира сегодня — нечто среднее между Виктором Цоем и Аллой Пугачевой: они были мегазвездами на советском безрыбье — безрыбье постсоветское оказалось таково, что нонконформистка из Уфы отдувается за обоих.

Я не из того поколения, голосом которого считается Земфира, и никогда не был ее фанатом (как и чьим-либо фанатом вообще), и все-таки у Земфиры есть одно бесспорное и прекрасное достоинство, резко выделяющее ее из числа отечественных звезд. Она независима, делает, что хочет, и, главное, не делает того, что ей не нужно. Она не принадлежит ни к рок-тусовке, ни к эстрадной элите, ни к патриотам, ни к оппозиционерам, она не сделала своим девизом ни «Крымнаш», как Чичерина, ни «Намкрыш», как Макаревич. Такое надсхваточное положение мне не очень нравится, но, что поделаешь, в наше время это единственный способ отвоевать себе свободное пространство.

В сервильности она не замечена, но всех, кто пытается втащить ее в правительственные или протестные кампании, посылает с каким-то отчаянием, которое даже сильней ненависти. Она не стремится любой ценой выступать (отказалась от гастролей после тура «Маленький человек») и много записываться (уходила в трехлетний творческий отпуск, за 18 лет выпустила всего 6 альбомов).

Ее интервью нейтральны, малоинтересны, в них слышится постоянное раздражение — она вообще не любитель разговаривать. Думаю, что в современной России это самая нормальная стратегия. Другое поведение самоубийственно.

В России со всех принято очень много требовать, и больше всего требуют те, кто ничего не делает, потому что не умеет. Рок-исполнитель обязан быть протестным, творец обязан быть патриотом и ездить в Сирию, как Чичерина, в двадцать положено быть бунтарем, в сорок — государственником, на гастролях надо быть вежливым с а­удиторией (которая сама хамит исполнителю напропалую), но при этом обязательно немного дерзить, потому что без этого какой же ты рок-музыкант?!

Все эти взаимоисключающие требования Земфире решительно по барабану. Она не связывается ни с какими продюсерами, ни с какими звукозаписывающими фирмами, записывает и распространяет свои песни сама, отказалась от устаревшего жанра «альбом». Земфира охотно обойдется без всех, и это ее главное достижение.

Ты должен быть незаменим. Это они все должны за тобой бегать, а не ты за ними. Не знаю уж, какой ценой, но эту полную независимость Земфира себе добыла. И может в одиночестве, в затворничестве, длящемся иногда годами, писать те гениальные песни, которые слышны ей одной. По-моему, пока она их не написала, но это неважно. Тот, кто правильно себя ведет, рано или поздно напишет нечто абсолютно правильное. Да и какие ее годы.

Оригинал — «Собеседник»

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире