buntman

Сергей Бунтман, обозреватель

18 июня 2016

F

Умерла Ада Сванидзе. Историк-медиевист, редкий объёмный специалист по Скандинавии. Наш автор. Одна из основоположниц программы «Не так!», того, старого «формата». И Колина мама.

А у меня воспоминания о ней трепетные, близкие, домашние, хотя мы виделись только здесь, в редакции «Эха». Ведь это поколение чуть младше моей мамы. Ведь это тот послевоенный истфак, на котором сквозь всю мерзость эпохи преподавались настоящие Средние Века, одухотворённые и дерзкие, будь то мамина Италия или Англия Ады Сванидзе. Их средневековую молодость объединял Сергей Данилович Сказкин, учёный и профессор удивительный, с драматичной, мало теперь кому понятной внутренней жизнью. Я вижу их работы, этих послевоенных истфаковок, — точные, собранные, написанные, если можно так сказать, с научным изяществом.

В наши передачи Ада Анатольевна приносила душу. Она открывала эфир, будто распахивала окно в весенний сад. О чём бы ни говорила, о каких бы суровых вещах ни шла речь. Но лиризм не подменял собой точность, не заполнял чувствами пробелы в фактах. Ада Сванидзе была поэтом, и не только потому, что писала стихи, а потому, что, как всяких поэт, знала не только правду, но то, что «правдивее правды».

Я не знаток правил загробного мира, но думаю, будет правильно, если душа её упокоится в каком-нибудь волшебном уголке Валгаллы, и викинг, «грудью ладьи прорезающий море», подаст ей руку и введёт в круг героев, о которых Ада Сванидзе так прекрасно писала.

Семьдесят лет Галине Васильевне. Всего-то. И почти что целых восемнадцать без неё. Будь она жива, страна могла бы не стать тем, чем стала? Если серьёзно, без некрологических преувеличений? Ведь и в девяностые не проходили и не устанавливались те принципы, на которых стояла Старовойтова, и которые она проповедовала. Предложения, оценки, доклады и статьи, убийственные реплики в Думе – всё оставалось без государственного внимания и  не укоренялось в общественном сознании. Но, несмотря на это, живая Старовойтова мешала бы сейчас вольготно процветать тем, кто превратил Россию в мировое пугало и посмешище. Конечно, нанятые государством зомби, оборотни и упыри никуда бы в своей массе не делись, однако «обращения» были бы затруднены, пускай, и в малой степени.
Мы часто не замечаем, как твёрдая ясность позиции одного человека, тем более, выдающегося, влияет на жизнь, политику и дух, как слова, дела и даже размышления неявно скапливаются, чтобы в конце концов не дать развиться болезни до смертельной стадии. Только когда теряем кого-то, понимаем, что стало труднее. Кто знает, дошла бы такой степени вырождения иерархия Русской Православной Церкви, если бы не был убит отец Александр Мень? Сделалась бы такой затхлой политическая жизнь, если бы не погибли Сергей Юшенков и Борис Немцов?

Галина Старовойтова была еще ко всему, а может, и прежде всего, экспертом невероятной честности и ответственности, таким, у которого взрывается мозг, если он делает выводы не из фактов и событий, а из конъюнктурных соображений. Её оценки дали бы нам дополнительные средства рассеять клубящийся морок. Она умела распознавать на ранний стадии зомбизм, вампиризм и оборотничество.

Она знала рецепт серебряной пули, а потому получила свинцовую.

Сейчас, после гибели Влада Колесникова, множество людей занимаются отвратительным «психоложеством», сваливая всё на него самого. Его травили при жизни, травили именно за инако— мыслие, инако— поведение, а в общем — за искренность и открытость. От конкретного и хрупкого человека принялись защищать свою абстракцию со всей силой коллективной спайки. Так в советские времена травили искренне верующих молодых христиан. Теперь, когда все массово стали «воцерковлёнными», телевизионными «патриотами» затравили человека, который просто-напросто считал себя вправе открыто показывать своё отношение к той мерзости, которую сотворила его собственная страна. И показывал, знаю, что будет. Что очень мужественно. И этот хрупкий парень, которого пытаются представить клиническим психопатом, был мужчиной в гораздо больше степени, чем крепкие менты, военкомы и преподаватели, его гнобившие.

Оригинал

15 сентября 2015

Да, je suis Charlie!

Два душераздирающих рисунка в «Charlie Hebdo» вызвали бурю в ханжеском стакане. Из написавших о событии понял, в чём тут дело, кажется, только Айдер Муждабаев. Может, кто-то ещё, но не читал и буду рад ошибиться.

«Шарли» макнул общество мордой в трагедию. Макнул гигантскую машину, который своими скидками, промоакциями, магазинами шикарных детских шмоток и прочими диснейлендами виртуозно играет на струнах родительской любви и обнуляет родительские счета. Макнул праздных умом поклонников благоглупостей, которые быстро обегают стороной конкретную человеческую трагедию и с упоением рассуждают о сшибке цивилизаций и о гибели христианской Европы.

Не поняли. И не хотели понять. А думали все эти месяцы, прошедшие с 11 января, не было ли всё-таки какого-то резону у террористов, расстрелявших редакцию. Старая идея, много раз осмыслявшаяся: те, кто разрывает на себе религиозную тельняшку, наверняка поддержали бы казнь никому не понятного Иисуса, приди Он сейчас.

Так что, вы как хотите, а Je suis Charlie, и еще уверенней, чем раньше.

22 августа 2015

Еретические заметки

Фрагмент из книги «Эхо Москвы. Непридуманная история»

«Эхо Москвы» родил не Корзун, а корреспондент Международного Московского радио Лев Витальевич Танский.

Когда в начале Перестройки стало возможно вкладывать в свою работу на вышеупомянутой службе хоть какую-то частицу души, диктор Корзун стал изобретать новую информационную программу. Бодрую, современную и очень французскую. Мало кому это нравилось. Жизнь была так хороша, спокойна, привольна и безбедна. И вот, после очередного эксперимента, редакция собралась в большой комнате окнами на Кремль и ширмы Нового Арбата. Это было коллективное прослушивание и рецензирование программ. Нет ничего хуже, как слушать всем вместе чужую передачу и выдавливать из себя мнение. Вырванный из эфира кусок, представленный на какой-то пионерский сбор… Ну так вот, слушали, как всегда, с постными лицами корзуновский инфожурнал, а потом стали натуральным образом собачиться: то не так, это не эдак, и вообще, зачем? Корзун рычал и отстаивал. И тут, в пылу дискуссии, Лев Танский широко махнул рукой в сторону чего-то за окном, за трамвайной линией и Москвой-рекой, сказал: «Хочешь нового, сделай своё радио и там резвись!» Корзун глубоко задумался. И стало «Эхо».

***

Когда-то, лет двадцать назад, Серёжа Корзун сказал с досадой: «Не такое получилось радио, каким мы его задумывали». И, честно, говоря, я сразу подумал, что это хорошо. «Эхо» мне тем и нравится, что оно очень своевольное. Живёт своей жизнью, и не вписывается в схемы. Придумаешь передачу, всё, вроде, просчитаешь, а она – бац! – и пошла-поехала куда-то в сторону. Послушаешь через месяц: «Что это такое?» Каждая программа обживается, будто дом. Проходит время, пока мебель станет на свои места, картинки повиснут на стенах, некогда идеальные половицы уютно заскрипят.

Дважды на «Эхе» пытались ввести дресс-код. Второй, недавний, образца 2014 года и вспоминать не стоит. Он был частью удавки, которую пытались накинуть на наше радио руками из вредности поставленной гендиректорши. Код этот подвергся публичному глумлению и не имел никаких шансов быть введённым. А вот первый учреждался самим Сергеем Корзуном, первым главным редактором. После того как мы вылезли из тесной «коммуналки» на Никольской и через несколько остановок в разных удивительных местах (вроде нынешнего Совета Федерации) поселились на проспекте Калинина, Серёжа посмотрел пестроту и непристойность нашей одежды. Запорожцы нервно курили в углу свои люльки. Лето. Шорты. Майки. Ну, и так далее. Главный редактор повелел одеваться прилично, в соответствии с новым помещением,казавшимся шикарным. Ведь мы даже тогда потерялись в «гигантских» объёмах четырнадцатого этажа. Целое крыло! Множество комнат! Мы чувствовали себя многодетной семьёй, переселившейся из барачной клетушки в трёхкомнатную «хрущобу». А потому бродили по огромному коридору, собирались у каком-нибудь самом тесном кабинете и только тогда чувствовали себя уютно. Знаете ли вы, кстати, что на Никольской мы брали в референты самых миниатюрных девушек, лёгких и тоненьких, которые могли просочиться между столами, а то и пробежать по ним? Ну так вот, Корзун провозгласил приличие в одежде. На следующий день все кое-как приоделись. И уныло принялись за работу. Но тут из отпуска вернулся Варфоломеев, ничего не знавший о новых веяниях. Человек, нисколько не чуждый элегантности и стильности, ВВВ любит в работе домашний комфорт, а потому по прибытии на службу, переобулся в любимые сандалеты без задников. Корзун посмотрел и махнул рукой.

И ведь был у нас главный мастер дресс-кода. Андрей Александрович Черкизов. Человек-протест, способных разъезжать на самокате с кипой на голове – не из каких-нибудь конкретных убеждений, а только потому, что это ему нравилось. Был он ещё и человек-календарь: все мы знали, что, если Черкизов переоделся в свои знаменитые шорты, пришла весна, несмотря на какой-нибудь жуткий снег с дождём. Черкизов ходил, как ему нравилось: он был уверен, что ум, свобода и честь – самое главное и самое понятное для нормальных людей. Однажды, встретив в коридоре выходящего из эфира генерала Лебедя, Андрей Саныч решил пригласить его на наш первый полуюбилей: «Александр Иванович, приходите на праздник, нам исполняется пять лет». Лебедь, взглянув на Черкизовские шорты, сказал своим невероятным басом: «Я вижу, что вам пять».

***
Да, радио получилось «не таким». Идеальный, дистиллированный эфир так же дик для «Эха», как офисный дресс-код. Потому что это радио живых людей. А каким ещё может быть радио, которое прежде всего хотело уйти от дикторского «бу-бу-бу» и стандартных интонаций? Серёжа Корзун задумал французское радио на русском языке. Нет, конечно, не «иновещание наоборот» — это делало RFI — а темповое, точное и свободное изложение новостей, экспресс-анализ, естественное общение в студии и со слушателями. Радио, не задушенное галстуком и мундиром, находчивое, способное импровизировать. Это радио, способное работать, где угодно, когда угодно, писать на чём попало, и вещать на любой аппаратуре. Нет – да! Конечно, очень хочется, чтобы дивные компьютеры бесперебойно выводили в эфир фигурно сделанные «джинглы», чтобы заигравшийся ведущий никогда не нарушал хронометраж, и каждые пять-семь минут напоминал, кто там у нас в эфире. Конечно, очень хочется, чтобы на сайте не было описок, чтобы портреты в коридоре висели ровно, и вообще, редакция бы походила чистотой и современностью на адвокатскую контору из какой-нибудь «Хорошей жены» (Сезон 121-й). Но, если бы пришлось выбирать между стилем clean, и славным анархическим порядком, понятно, что бы я предпочёл.

***
В коридоре, у дверей Венедиктова висит рында. Появилась она после гибели «Курска». Принес Игорь Дыгало, с которым мы все те августовские дни и ночи 2000 года замирали и надеялись, что кто-то спасётся. Очень хотелось! Алексей Алексеевич ходил бледный и мрачный. Его отец ведь был подводник и погиб за неделю-другую до рождения сына. Учился, как и мой папа, в Рижской мореходке, только был на два курса младше. При нашем с Алёшей знакомстве, аж в 1976 году, папа сразу вспомнил того Алексея Венедиктова, ставшего военным моряком. Так что, мы всю эховскую жизнь очень трепетно относимся к флоту, а тут такая трагедия…

Детям разного возраста, приходящим на «Эхо» всегда хочется поотбивать склянки. Но этого не стоит делать. Звон дойдёт до эфира, а Алексей Алексеевич явно не будет счастлив. Но и без того на «Эхе» есть что-то корабельное. Но, скорее, не строго военно-морское, а пиратское. Ведь что с того, что джентльмены удачи не носят строгих мундиров и тянутся, отдавая честь? Разве Исраэл Хэндс хуже стрелял из пушки, оттого что носил бандану, а не форменную шляпу? А Билли Бонс менее точно прокладывал курс? Дисциплина, когда нужно, ром только на берегу или 22 августа, а в случае чего, Флинт/Сильвер быстро наведёт порядок. Да, не исключён и канатный ящик, а в крайних случаях – прогулка по доске… Однако в последний момент провинившийся корсар хватается за воротник и возвращается на борт. Бывает, что кто-то спускает на воду спасательный ялик и устремляется в ночную тьму. При встречах на Тортуге мы зла не держим друг на друга. Пожалуй даже, и когда беглец оказывается на службе у, скажем, Адмиралтейства.

Лорды из Адмиралтейства периодически пытаются «привести нас в порядок». Они давно решили покончить с береговым братством и вот уже пятнадцать лет захватывают корабль за кораблём. Первым пал фрегат «НТВ», на котором лорды подняли свой флаг, часть команды сумела спастись, но ненадолго: «ТВ6» и «ТВС» были потоплены. И так – вплоть до линкора «РИА» и скоростного корвета «Лента.ру». К нам посылали парламентёров.Поэтому на нашей посудине появился пятнадцать лет назад «гросс-адмирал» Кох,а совсем недавно — «контр-адмирал» Лесин. Оба наткнулись на что-то такое, что никак не укладывалось у них в голове. Итак, в начале двухтысячных лорды добивали империю Гусинского и заслали на «Эхо Москвы» Альфреда Коха в качестве профессионального ликвидатора (ничего-личного-только-бизнес) Мы его приняли, как полагается, в нашем занюханном лифт-холле, выслушали с нарочитым невниманием, упершись глазами в стену позади пришельца. Он осведомился, нет ли у нас вопросов, и был убит наповал. Майя Лазаревна Пешкова нежным голосом спросила: «Альфред Рейнгольдович, а кто были Ваши мама и папа?» Онемевшее тело Коха уехало в лифте.

А в четырнадцатом году, когда за откровенный твит Сашу Плющева пытались повесить на рее без ведома Венедиктова, начался жестокий спор, чреватый кровавой битвой. Абордажные сабли блистали, фитили тлели в руках канониров. Последние переговоры. Михаил Юрьевич Лесин, не желая ступать на наш пиратский борт, пригласил «Эхо» в Дом Журналистов. В зале поставили даже какие-то столы с водой и закусками, кожаные диваны, в общем, — «Голубой Огонёк» и встреча с космонавтами. Лесин пришёл бодрый, загорелый, порывистый, по-приятельски грубоватый: смотрите, я тоже пират, да ещё похлеще вашего – не хватало только попугая на плече. Судя по всему, он думал, что «Эхо Москвы» — это Венедиктов, еще пара-тройка закалённых джентльменов удачи, а все остальные – однообразно подпевающая матросская масса. Откуда он мог знать, что блондинка в рваных джинсах – это журналист-боец и упорнейший поисковик, а восточная красавица в чёрном платье – одна из самых образованных журналистких леди; как уложить в сознании, что молодой человек с хорошо поставленным голосом, сидящий на полу и записывающий все логические несуразицы докладчика – журналист-бульдог не намеренный разжимать челюсти до победного конца, а разгильдяй со смартфоном, твитящий, не поднимая глаз на начальство – бесстрашный репортёр?
Когда стало понятно, что «эти» не отдадут ни квадратного дюйма своей редакционной палубы, встреча завершилась, а переговоры ушли за кулисы.

Кто это тут старчески кряхтел, что только раньше корабли были деревянные, а люди – железные?
Вот такое «Йо-Хо-Хо Москвы».
***

А был ведь у нас и свой Пью. Остроумный, язвительный, блестящий музобозреватель Анатолий Агамиров, вечно мучившийся с глазами и концу уже почти ничего не видевший.

Один из первых московских плейбоев, теннисист, он в своё время бросил «перепиливать» средний ящик – виолончель, и взялся за контрабас – ящик покрупнее. Добрый приятель Анатолия Суреновича и автор фразы про «перепиливание» — композитор Николай Каретников говорил, что в Агамирове пропадал новый и может быть, лучший Ираклий Андроников. Нескончаемые рассказы о музыкантах, писателях, художниках, артистах только малой своей частью вошли в агамировские передачи на «Эхе». Анатолий Суренович увлекался, сочинял, прибавлял, разукрашивал и всегда – увлекательно, блестяще. Он знал всех, и самое замечательное – все знали его. Иногда, правда, его рассказы улетали в какую-то «новую хронологию», он становился очевидцем событий, которых никак не мог застать, но ещё чуть-чуть, и мы бы все поверили, что Агамиров родился, «четыреста лет назад, в горах Шотландии». Гипотеза, что он бессмертный Горец объяснила бы всё, в том числе, выстроились бы в более разреженную цепочку все его любимые жёны, с каждой из которых он прожил долгую и страстную жизнь. А родился Агамиров в проклятом тридцать седьмом, когда отца его уже арестовали, и приютила его «тётка Розенель», актриса, вдова Луначарского. Если к людям вообще, даже самым нелюбимым, Анатолий Суренович был в худшем случае ядовито саркастичным, то Сталина и всё, что с ним связано ненавидел люто и холодно.

Помню, как во время одного из путчей, когда все занимались всем, Агамиров сел на место референта отвечать на звонки. Телефон бурчал, Анатолий Суренович нащупывал трубку, подносил её к уху, вежливо говорил: «Эхо Москвы» — и долго слушал. Потом так же вежливо отвечал: «Должен Вам сказать, что Вы мерзавец», — наощупь находил рычаги и клал трубку на место. Агамиров к своему зрению относился очень мужественно и иронично. «Знаете, почему я не вожу автомобиль? – спрашивал он, сидя на стуле, опершись на палку и поддерживая какой-то разговор о машинах. – Потому, что я выпиваю». Сидел он обычно у дверей, выходящих в коридор. Заслышав приближение дамских шагов, Анатолий Суренович оборачивался и провожал ножки внимательным взглядом сквозь затемнённые очки. Клянусь вам, он всё видел!
Бессмертным он, увы, не оказался. Ушел тихо, как джентльмен, прямо накануне нашего августовского праздника. Как жаль, а то сказал бы что-нибудь короткое, но ёмкое про нынешнюю жизнь, сопроводив всё это ядовитым своим смешком.

***

Заметки еретические, но и радио само – еретическое.
Только новости могут быть каноническими, то есть, действительно важными, действительно свежими, и тут – никаких индивидуальных прыжков в сторону.

Всё остальное – люди.

У нас никогда не было и никогда не будет, думаю, так называемых «важных тем», которые в отдельной программе «должен» будет, кто угодно, поднять. Требуются маньяки, одержимые чем-то и способные это что-то увлекательно представить.

 — У нас были и будут «Битлз», потому что есть сумасшедший дядя Володя Ильинский.
 — У нас миллион нетаков, всётаков, и прочих воттаков, потому что мы с Венедиктовым – психи, помешанные на Истории.
 — У нас был джаз только потому, что в эфире работали великолепные безумцы: Борис Алексеев и Моисей Рыбак.

Так было, есть и , надеюсь, так будет.

Почти каждому человеку, который хоть что-то помнит из истории семьи, страны и мира, периодически хочется пойти и плюнуть на чью-нибудь могилу. Почти у каждого есть свой «кровник» из прошлого.

Я знаю, например, где похоронен следователь, пытавший моего деда и его братьев. А начальник его — главный мой «кровник» — вообще лежит на Красной площади у Мавзолея.

Пойти и плюнуть? Не пойду.
Почему? По воспитанию, вере ли — не знаю, но не пойду, не плюну, не разрою и не взорву.

После фильма «Покаяние» Абуладзе, в котором каждую ночь выкапывают труп мерзавца-диктатора Аравидзе, мы с мамой говорили об этом. Нет, — говорила мама, — так нельзя. А вот фотографию Сталина, найденную в Энциклопедическом словаре, она с проклятиями, разорвала в клочки.

Значит, портрет можно, памятник можно, а могилу нельзя? Шут его знает!

Вот, когда-то поляки выкрасили руки Дзержинского красной краской. Я радовался. Это было началом освобождения. Потом я сам смотрел, как другого Феликса, стоявшего по месту работы, взяли краном за башку и увезли на художественную свалку. Смотрел, радовался и сейчас об этом не жалею.

Степан Бандера не мой герой. Но и не мой «кровник». Могилу и не подумал бы осквернять, но и цветы бы к надгробию не понёс.

Интересно, найдёт ли немецкая полиция тех, кто повеселился на кладбище? Та самая, кстати, которая нашла пятьдесят пять лет назад Сташинского, убийцу Бандеры. Если это будет пожилая полька, мстящая до сих пор украинским националистам за волынскую резню, понял бы и загрустил. Но это вряд ли кто-то конкретно пострадавший от Бандеры и бандеровцев.

Скорее всего, это отравленные телекиселёвщиной российские пацаны: фанаты, туристы или дети эмигрантов. Они громили могилу не Степана Бандеры, а мифического «Бендеры», бога укрофашистов. Они гордятся, небось, своим делом, потому что теперь можно всё, что якобы патриотично. И этого я никогда не приму и не пойму.

И не приду и не плюну я на могилы своих «кровников», заплечных дел мастеров. В конце концов, я знаю, что души их горят в аду.

Мы закрыли комментарии ко всем материалам, относящимся к гибели журналистов на Украине. Прошу прощения у тех, кто хотел выразить соболезнования, подумать и написать о войне и её жертвах, но невозможно терпеть словесные извращения подонков всех мастей, которые, уютно устроившись за компьютером, выстукивают всё, что приходит в их больную голову. Нечего плясать на трупах. 

Под Луганском погиб наш коллега, корреспондент ВГТРК Игорь Корнелюк. Мы скорбим вместе с родственниками, друзьями, коллегами журналиста. Это жесточайшее напоминание о том, что сейчас на Украине идет война, не игрушечная, не идейная, а самая настоящая война с убитыми, с раненными, с жертвами, в том числе и среди журналистов. Знаете, там страшный суд разберется, мне кажется, кто был прав, кто виноват; кто выполнял свой долг, кто не выполнял свой долг. Но жертвы среди журналистов, которые призваны рассказывать нам с вами, что происходит, в том числе и на войне – это один из ужасных фактов того что происходит. Ожесточение растет, и, мне кажется, что нам с вами нужно во всех обстоятельствах оставаться людьми и оплакивать убитых. И думать о том, как бы эту войну прекратить. Но, во-первых, рассказывать, что там происходит, чтобы мы с вами могли узнать правду. Мы скорбим о потере журналиста. Мы скорбим и соболезнуем родственникам, близким, друзьям, коллегам. Не будем забывать, что это война, и война, повторю, самая что ни на есть настоящая.

Дорогой Серёжа!

Поздравляю тебя с юбилеем твоим! Как прошедший через ту же дату, предупреждаю: это не страшно, а здорово. Сил тебе, здоровья и всегдашнего, фирменного   чувства юмора в самых замысловатых ситуациях. И прекрасно, что ты развёл целую бригаду более юных Пархоменок, которые — думаю — очень тобой гордятся и берут с тебя пример.

Да здравствует Пархомовщина во всех её проявлениях!

31 января 2014

«Дилетанты»

Если телеканал «Дождь», чтобы снять давление, посчитает необходимым закрыть программу «Дилетанты», мы отнесемся к этому с пониманием. Если же телеканал решит оставить её в сетке, мы с радостью продолжим наше сотрудничество. Соведущие «Дилетантов»: Сергей Бунтман, Алексей Венедиктов, Виталий Дымарский.

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире