bogomolov_y

Юрий Богомолов

22 апреля 2017

F

«Анна Каренина» по количеству экранизаций на втором месте после «Шерлока Холмса».

Что-то есть в обоих литературных первоисточниках, что провоцирует кинематографистов на создание все новых и новых их версий.

В том, что касается «Холмса», то здесь все более или менее ясно. Детективные подвиги обоих популярных сыскарей – это игра. Игра по понятным правилам. Игра не мудренее шахматной. Есть разлинованная доска, на ней фигуры разного достоинства, каждая из которых строго регламентирована в своем поведении на доске. Все ходы их, как сказал бы один из васюкинцев, записаны. Сюжетные положения предписаны. Тем не менее, перед игроками (сценаристами и режиссерами) открываются неисчерпаемые возможности комбинационных интриг. Разумеется, красота и глубина сыгранных партий зависит от мастерства и таланта гроссмейстеров кино.

Игра в Холмса и Ватсона самоцельна. Всякий раз зритель ждет что-то новенькое, но не прочь посмаковать и старенькое, если оно в свое время чем-то его зацепило. Количество телевизионных повторов масленниковской версии, я думаю, перевалило за сотню. Пересматривать ее такое же удовольствие, как для шахматных гурманов разбирать бессмертную партию, например, Андерсена.

То есть игра в «Шерлока Холмса» – это карнавальное удовольствие.

Интерес кинематографистов к «Анне Карениной» – другой случай.

Сдается мне, что в новейшее время наиболее живучие создания литературной классики могут все больше претендовать на роль телевизионного формата. И «Анна Каренина» из их числа, хотя бы потому, что в сердцевине этого литературного сочинения универсальная матрица человеческих отношений со всеми их радостями и противоречиями, с многочисленными правдами и разнообразными самообманами.

Когда Толстой только подступился к работе над романом, то решил, что скоро справится с его написанием. Возможно, потому, что ему казалась очевидной моральная неправота Анны, и, что правда – одна и заключена она в неправде Анны, бремени которой сама героиня не вынесла.

В дальнейшем автор не мог не почувствовать, что мир, в котором росла и жила Анна Облонская в девичестве уже не столь гармоничен и равновесен как тот, в котором выросла пушкинская Татьяна, да и нравственный закон, что внутри человека не столь непререкаем.

«Она другому отдана», но уже не может поручиться, что будет век ему верна. Несмотря на всю свою человеческую порядочность.

Толстой мог бы назвать свой роман, как и Достоевский – «Преступление и наказание». Но ограничился эпиграфом: «Мне отмщение, и аз воздам».

Роман писался долго и трудно. Слишком много правд, драм и душевных травм обступило автора по ходу повествования. И читателю роман в конечном итоге предстал вполне полифоничным и достаточно открытым в своем прочтении и толковании.
Другое дело, что читатель слишком долго не принимал рассудком и сердцем правоты других героев. Все внимание и сочувствие отдавалось Анне.

Большая же часть экранизаций этого романа мотивирована стремлением предоставить для той или иной выдающейся актрисы площадку для бенефиса. Таковой в частности явилась экранизация Александра Зархи с Татьяной Самойловой в главной роли.

Экранизация Сергея Соловьева переключила внимание на драму Каренина. Обыкновенно подчеркивалось, что этот герой – удачливый карьерист, человек без сердца, жестко обусловленный необходимостью следовать функциональным обязанностям ответственного чиновника и подчиняться правилам этикета высшего света. Каким неприятным, занудным персонажем выглядел Каренин (Николай Гриценко) в фильме Зархи… И, казалось, необъяснимым, как героиня Татьяны Самойловой, первой красавицы советского экрана, могла по доброй воле выйти замуж за такого, мягко говоря, неприятного мужчину. Понятно, что ни в какое сравнение он не мог пойти с Вронским Василия Ланового, статным молодцом и «первым любовником» во всех передрягах на сцене Вахтанговского театра.

У Соловьева Каренин (Олег Янковский) – мужчина привлекательный и приятный во всех отношениях. А Вронского, напротив, играет артист ничем не замечательной наружности. Так что мотив внезапной страсти несколько бледнеет. И вообще, Анна в исполнении Татьяны Друбич не выглядит роковой красавицей. В этой ситуации она уже смотрится не жертвой обстоятельств, а одним из тех обстоятельств, что стало причиной несчастия близкого ей человека, которому, к слову сказать, зритель склонен симпатизировать больше, чем кому бы ни было.

Концепция, как говорится в известном анекдоте, переменилась, и фильм можно было бы поименовать «Алексей Каренин».
Еще резче она обещает перемениться в той экранизации «Анны Карениной», которую задумал Карен Шахназаров. Он пообещал сосредоточиться на драме Вронского. Может, свою картину Шахназаров назовет «Алексей Вронский»?.. Хотя вряд ли. Маркетинговые соображения не позволят. Популярный бренд превыше всего. В том числе, и содержания.

Впрочем, драматург Василий Сигарев написал пьесу по мотивам «Анны Карениной» и не побоялся озаглавить ее «Алексей Каренин». Не побоялся потому, что театральная среда гораздо компактнее киноаудитории. Понятно, что в театре такой заголовок срезонирует и более того способен подогреть интерес публики. А вот предпринятая Светланой Проскуриной экранизация инсценировки Сигарева притаилась под другой заглавной крышей: «До свидания, мама».

Переакцентировка романа оказалась на экране еще более радикальной. На экране не ХIХ, а ХХI век. Герои ничем не исключительны – ни наружностью, ни, как принято говорить, богатым внутренним миром. Это вполне заурядные буржуа среднего достатка. От былого ореола остались только имена: ее зовут Анна, мужа – Алексей, ребенка – Сережа, любовника – тоже Алексей. В основе жениной измены та же иррациональная мотивировка – необъяснимая и неконтролируемая страсть. Опять же роковая конная скачка, обострившая кризис в семейных отношениях героев.
В фильме наши современники то и дело аукаются с персонажами первоисточника. И чем дальше их сюжеты разбегаются, тем выше потребность новейших Карениных не потеряться в дебрях современности. Связующие нити натягиваются и звучат при малейшем к ним прикосновении зрителя – мысленном или эмоциональном. И переобдумывается, и переозвучивается смысл классического сочинения.

Драмы двух мужчин и женщины, выясняющих свои отношения, оборачиваются экзистенциальной драмой ребенка, которому предложен выбор между папой и мамой. А он не хочет выбирать. Да ему и не дают этого права взрослые. Так, понарошку брякнули. Всерьез было сказано, что мама умерла. Он помолился за нее, и Анна нечаянно воскресла. Это случилось в Храме, где они обнялись, и, где снова расстались. И тогда стало понятно, что в мире этого ребенка нет Мамы. И что это общечеловеческая печаль, в сравнении с которой не такими уж драматичными кажутся переживания двух мужчин и одной женщины.

Человечность истончается, меркнет и вот-вот угаснет… Собственно об этом новая версия «Анны Карениной» – «До свидания, мама».

***

Наиболее известные герои классической литературы утвердились в статусе мифологических персонажей: Онегин, Печорин, Чацкий, Молчалин, Хлестаков, Ноздрев, Чичиков, Базаров, Смердяков, Мышкин, Опискин, Глумов, Пришибеев… Это только примеры из русской литературы. Но то же самое можно сказать и про героев Шекспира, Мольера, Диккенса, Бомарше, Уайльда…

Культура не просто их чтит, смахивает с них пыль, холит и лелеет память о них, но ими оперирует в том смысле, что их интерпретирует, ими оттеняет современную реальность. Классические сочинения самые глубокие и убедительные комментаторы новых политических и общественно-социальных реалий. Этим они и живы. Этим жива вся классика. Интерпретации – ее воздух. Актуализация ее – ее естественная потребность.

А в несостоятельных, в неловких и в бездарных потугах маляров негодных или фигляров презренных дотянуться до вершин мировой культуры больше комичного, нежели трагичного. В конце концов, Моцарта, по версии Пушкина, погубил не уличный «скрыпач», а человек высокой музыкальной культуры, знаток и ценитель ее – композитор Сальери.

Драматургический прием авторов экранизации позволил к частной истории прикнопить русско-японскую войну. Получилась претензия -— «Война и мир 2». Ну, это ладно. Ненаказуемо. Нехорошо другое.

Перед нами не сама история отношений героев , а рассказ об этой истории.

Рассказывает Вронский, инвалид русско-японской войны, о том, как он завоевал женщину ... ее сыну. Следуют некоторые интимные подробности. А еще сын Анны узнает от ее любовника, какой его отец зануда -— сначала долго морализировал, потом заснул на брачном ложе да еще и захрапел. Анна встала с постели, оделась и пошла в гости к Вронскому.

Как хотите, но со стороны Вронского такое пересказывать это не очень благородно по меркам того времени. Да и нашего, хотя бы отчасти. Это не по-мужски.

Стало быть, драматургическая добавка от Шахназарова, делает сомнительной этическую высоту Вронского, на которой так настаивают режиссер с актером.

Смею предположить, что подобные этические подножки ждут телезрителей и в следующих сериях.

«Слишком свободный человек»  почему-то вызвал в  памяти  рассказ Аверченко «Фокус великого кино». Он о том, что получается, когда ленту киномеханик начинает крутить в  обратную сторону. Писатель крутит в обратную сторону хронику двух революций 17-го года.

«…А вот и ужасная война тает, как кусок снега на  раскаленной плите; мертвые встают из земли и мирно уносятся на носилках обратно в свои части. Мобилизация быстро превращается в демобилизацию…

…Митька, крути, крути, голубчик!

Быстро мелькают поочередно четвертая дума, третья, вторая, первая, и вот уже на экране четко вырисовываются жуткие подробности октябрьских погромов…».

Митька крутит.

«А что это за ликующая толпа, что за тысячи шапок, летящих кверху, что это за счастливые лица, по  которым текут слезы умиления?

Почему незнакомые люди целуются, черт возьми!

Ах, это манифест 17 октября, данный Николаем II свободной России…

Да ведь это, кажется, был самый счастливый момент во всей нашей жизни!

Митька! Замри!! Останови, черт, ленту, не крути дальше! Руки поломаю!..

Пусть замрет. Пусть застынет».

@Вера Кричевская и Михаил Фишман крутят нашу историю назад, когда многоголовый Дракон путчистов был побежден и Россия стала свободной, когда Борис был снова молодой и счастливый. В этот момент захотелось авторам крикнуть: «Остановите ленту, черти!».

Они ее остановили и погнали вперед, давая слово соратникам, друзьям и просто свидетелям, листая страницы его сложно пересеченной судьбы. И что-то прояснилось в нашей судьбе. Откровенно выразился бывший друг Немцова господин Фридман, сидя в  глубоком кресле, закинув ногу на ногу так, что колено оказалось на уровне головы. Он сказал примерно следующее: работать в бизнесе  и  быть правдолюбом «токсично» для бизнеса. А как это токсично для журналистики… А для политики… А для культуры…

Словом, живем в токсичной атмосфере, которая одним укорачивает жизнь, других просто убивает. Есть и третьи: они процветают.

***

Ходорковский немножечко позавидовал смерти Бориса  на миру и от пули в непосредственной близости от кремлевских стен. И ведь есть, чему позавидовать. И это отважнее, чем просто посочувствовать.

Митька, отомри! Пусть жизнь дальше крутится.

Прилепин, воодушевленный войной в Украине, вспомнил Пушкина и Чаадаева. Да, действительно в ХIХ веке русские писатели вполне были лояльны к войне. Можно вспомнить и Достоевского: «А как же? Кто унывает во время войны? Напротив, все тотчас же ободряются, у всех поднят дух, и не слышно об обыкновенной апатии или скуке, как в мирное время. А потом, когда война кончится, как любят вспоминать о ней, даже в случае поражения! И не верьте, когда в войну все, встречаясь, говорят друг другу, качая головами: «Вот несчастье, вот дожили!» Это лишь одно приличие. Напротив, у всякого праздник в душе. Знаете, ужасно трудно признаваться в иных идеях: скажут, — зверь, ретроград, осудят; этого боятся. Хвалить войну никто не решится».

И Достоевский решился, и господин Прилепин захлебывается от восторга. Достоевскому и Пушкину это простительно. В ХIХ веке человечество не знало тех масштабов и ужасов смертоубийства, что узнал ХХ и чем грозит ХХI века. Достоевский еще уверял, что «война освежает народы». Может она когда-то и «освежала» кого-то. В наше время она способна освежевать толпы народов. Находятся же политики, которых эта перспектива вдохновляет. Но когда в ней черпают вдохновение и писатели, то это уже не просто «инженеры человеческих душ», а мясники человеческих душ. С этим званием я и поздравляю Захара Прилепина.

05 января 2017

Удвоение ужаса

Через несколько дней страна встретит еще один Новый год, который по известным причинам называется «Старый Новый год» . Все опять повторится сначала. По крайней мере, в телевизоре. Понятно, не с тем энтузиазмом, что неделю назад. и не в том объеме. Но, все-таки…  Потому есть смысл кому-то напомнить о былом шоке. А кого-то предупредить о шоке возможном 
Очень резко высказался Макс Фадеев о новогодних эфирах федеральных каналов. Он даже зарекся на них выступать. Действительно, в этом году ужас практически был невыносимый. Максим Галкин на пару с супругой избражали на Первом гостепреимных хозяев, а на канале «Россия» случилось шоу под названием «Максимальное шоу», где один пародист пародировал пародиста Галкина. Другая пародистка изображала Аллу Пугачеву. Получилось удвоение супружеской пары. Это такой уровень абсурдизма, который трудно представить. 
Помню очень хорошо советское время, когда появилась программа «Вокруг смеха». Очень интеллигентная и интеллектуальная, где царили Александр Иванов, Григорий Горин, Аркадий Арканов и другие талантливые юмористы. Были молодые Задорнов и Хазанов, не похожие на нынешних зрелых мастеров юмористического шоу-бизнеса. И не было там Петросяна, хотя он туда пытался прорваться. Его не пускали по причине невозможно низкого уровня юмора его монологов и скетчей. А теперь мы наблюдаем, что не Петросян, а уже Хазанов, предположим, Галкин и прочие опустились до уровня Петросяна. И я смотрю, Петросян ничем не хуже нынешнего Галкина и Хазанова. Я думаю, это чрезвычайно показательно даже не для шоу-бизнеса, а для всей атмосферы нашего общества».

Это только на поверхностный взгляд кажется, что агитпроповское ТВ, живущее по законам войны, и развлекательные шоу вкупе с таблоидными программами Малахова и Корчевникова -— это не сообщающиеся сосуды. На самом деле, они внутренне зависимые и даже взаимообусловленные сосуды. 
Как злобно ненавидим, так низкопробно и тупо развлекаемся.
Мы искали «скрепы», и мы их нашли. Ненависть, возбуждаемая Киселевым, Соловьевым, Прохановым, и низость, поощряемая мастерами телебизнеса -— два сапога пара.

Самый большой юмор был, когда Андрей Малахов появился в очках, которые ему идут, как Соеву пенсне.
Очки на носу -— значит интеллигент.
Дети в эфире -— значит гуманизм.
Последнее время они частые гости таблоидных программ и развлекательных шоу. Они дают рейтинги и потому стали ходовым товаром.
Дадину по пути за Можай в порядке новогоднего подарка позволили принять душ и накормили горячим супом. Гуманизма , стало быть, прибыло.  Детки -— славные.  Правоохранители -— сердечные. А телевидение нынешнее в общем и в целом все равно безнадежно лицемерное. 
Зато оно -—  одна большая национальная скрепа!

Допинговый скандал то затухает, то возгорается с новой силой. Видимо, потому что первопричина его не устранена. А интервью госпожи Анцеалович нечаянно его сдетонировало. Все больше приходится сомневаться в том, что допинговая программа не явилась результатом институционального сговора. Уж очень нервно и мгновенно стали отвергать самую возможность такого варианта. Да и очевидным представляется государственный тренд на духоподъемные спортивные триумфы. Уж слишком рьяно РФ с 2012-го года стала бороться за права проведения в стране соревнований всех уровней и прежде всего международных. Олимпиада, Универсиада, Чемпионаты мира и прочие статусные турниры, в которых, если не победим, то приобретем репутационную выгоду.   Конечно, Сочинский триумф оказался в фокусе подозрения после Ванкуверского провала. Он повысил градус нацпатриотизма. Спасибо телепропагандистам и агитаторам с федеральных каналов. Благодаря им для миллионов патриотизм перестал быть  чувством и стал обязанностью; он мутировал в идеологию, которую надо все время подпитывать чем-то существенным. Не на полях брани, так на спортивных аренах. Не кровью солдат, так потом и здоровьем спортсменов. А самое эффективное -— тем и другим. Гибридный спорт стал такой же рутиной как и гибридная война. Без фармакологии ни тебе побед на лыжне или на катке. И вообще по жизни куда ни кинь, всюду натыкаешься на клин гибридности. Коммунисты стали христианами. Иногда воцерковленными. Наука не прочь побрататься с мифологией. Иногда -— с мракобесием. Культура еще как-то старается  размежеваться с бесогонством. Не всегда -— успешно. Но политический режим у нас вполне гибридный -— авторитарно-демократический. 

Документальный фильм на открытии Ардокфеста о Павленском «Человек и власть». Акционизм Павленского vs акционизм Путина с его Посланием.
Послание рядом с посыланием.
К фильму, конечно, много вопросов. Он интересен представленным материалом, но не самим собой. Материал яркий. детальный, разнообразный и провоцирующий на размышления. 
Коллизия: голый человек перед вооруженной Системой.  Можно по-другому: Юродивый против Царя-Ирода. 
Вторая ситуация отсылает к Х1Х веку. Тогда нельзя было молиться за царя-Ирода. В ХХ1 -трудно его не проклясть как символ Системы.
Павленский , как может , разоружается перед Системой, урезая свой быт, ущемляя плоть, кромсая душу, оставляя себе Дух.
Почему-то вспомнился Мандельштам, который бросил палачу своим стихом вызов. Стих, которому большие поэты отказывали в художнической ценности. Но именно этот стих уязвил палача. Именно в этот момент поэт стал юродивым, который сознательно выдохнул правду и тем вынес себе приговор.
Нынче Система чуток стесняется. Она и не казнит и не милует.
Она милуя, казнит.  И казнит, милуя.
А зло вымещает на других. На Дадине, например.
Поскольку тема танцевального выступления Навки и Бурковского в арестантских робах не теряет полемического накала, скажу и я , что думаю по этому поводу. 
Гневаться по сему случаю вроде не могу. Но понимаю тех, кого задевает этот номер. Меня он тоже царапнул. По размышлению вот чем. Использовать столь болезненную тему, чтобы продемонстрировать довольно посредственное катание и осторожные поддержки, как-то не этично. Ребята влезли в чужую одежку и радуются.
Кто— то предпочитает щегольнуть в нацистском мундире, а эти -— в пижамах в полосочку.
По неволе вспомнишь Окуджаву.
«А в доме нашем пахнет воровством…
А мы рукой на прошлое вранье…
А по полям жиреет воронье…»
Телезритель сегодня, листая российские каналы, обнаруживает четыре основные повестки  нашей виртуальной жизни: пропагандистскую (информационно-аналитические программы и политизированные ток-шоу на федеральных каналах), частно-бытовую (таблоидные ток-шоу), оппозиционную (телеканалы «Дождь» и РБК) и развлекательную индустрию (концерты, шоу-викторины, спорт и прочий шоу-бизнес на всех каналах).

Понятно, что при таком раскладе для объективной тележурналистики практически нет места в большом телеэфире. Есть место ей на обочине, в основном на «Дожде».

Строго говоря, и «Дождь», и РБК предлагают зрителю не оппозиционную повестку реальности, а альтернативную. То есть такую, в которой ставятся вопросы, коим нет места на федеральных каналах. И где нет места и разнообразным ответам на них.

«Дождь» -— альтернативное вещание по замыслу. А то, что по факту его многие воспринимают как оппозиционное, так это проблема властной вертикали, которая  монополизировала право на истину в последней инстанции, поместившуюся к тому же у нее в кармане.   

Карман вместительный. В нем комфортно себя чувствуют все законодательные и правоохранительные институты с  репрессивными структурами в придачу.

В кармане поместилось многое, но не все. Не все предприниматели, не все журналисты и не все телезрители. Потому и продолжает альтернативную жизнь  полузадушенный «Дождь». Потому и держишь в уме реплику сказочника Евгения Шварца: «Когда жизнь кажется сломленной, она вновь поднимает голову».

Она для начала, как минимум должна поднять голову. Потом уже стараться  встать с колен.
Нет времени, да и некуда написать, но надо хотя бы коротко высказаться по поводу искусственного возбуждения вокруг ТС. 

Вчера все это кончилось. Сериал был и с предисловием и с послесловием. 

Предисловие работало на рейтинг ожидания. Послесловие стало оправданием не сбывшегося ожидания. Создателей мало, кто хвалил, так они решили сами себя похвалить.. И сделали это с избытком. Каким-то избыточным самодовольством разило от собравшихся в студии актеров. Дама в черной шляпе не могла очнуться от восторга, переполнявшего ее после встречи с прекрасным. Масляный Малахов все спрашивал у молодых актеров: не рвут ли их на части поклонники и поклонницы. Кинокритик Разлогов мучительно подыскивал добрые слова, и все, чем он смог польстить авторам, так это тем, что фильм вызвал скандал.

Была еще Зоя Богуславская. Она была снисходительна. Ей понравился актер, исполнивший роль Вознесенского, и актриса, сыгравшая ее саму. Одна ее реплика, правда, несколько скомпреметировала торжество собравшихся. Зоя Борисовна выдала тайну «Таинственной страсти». Аксеновский роман, по признанию автора, был не про страсть к женщине, а про страсть к написанию романа.

И еще была речь об одной страсти. Она в строчке из Ахмадулиной: «Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх вас, беззащитных, среди этой ночи. К предательству таинственная страстьдрузья моитуманит ваши очи. К предательству таинственная страсть, друзья мои, туманит ваши очи». Вот об этой страсти мог бы стать сериал по роману Аксенова. Может, об этом хотели сказать авторы, но не сказали, а зациклились на идее повторить успех шоу «Точь в точь». На этом же зациклилось и шоу Малахова.

Какой сюжет замотали, заболтали… А он сегодня был бы актуален как никогда. Особенно если иметь в виду те метаморфозы, что случились со многими наследниками Оттепели. Скажем, с тем же Эрнстом -— вдохновителем и организатором телеверсии «Таинственной страсти». 

Почему-то мелькнул у Малахова господин Сунгоркин. 

Впрочем, более симптоматично не то, кто присутствовал на этой тусовке, сколько то, кто отсутствовали на ней: сценарист Елена Райская, герой Евгений Евтушенко.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире