allenova

Ольга Алленова

30 мая 2016

F

Детей привязывают к батарее на сутки. Им заклеивают рот скотчем, чтобы не мешали родителям веселиться. Им связывают руки и ноги. Их бьют. Ольга Алленова — о том, как мы можем помочь детям, пострадавшим от насилия

Маше было пять, когда ее забрали из семьи. Тане и Наде — восемь и 14. Родители ни разу не пришли к ним в детдом, а они никого и не ждали. Замкнутые, молчаливые, настороженные. Маша вообще не разговаривала, педагоги не могли понять — это следствие психологической травмы или органического поражения мозга. Диагностика во многих детдомах проводится слабо. Маше поставили задержку психо-эмоционального развития, а когда появились кандидаты в приемные родители, их предупредили: «Девочка, возможно, никогда не заговорит».

Сестры попали в хорошую семью. Их новые родители считали, что любовью можно вылечить все. Через год стало ясно, что одной только любви мало. Маша по-прежнему не говорила, Таня была очень закрытой, Надя просыпалась ночью с криком, ее мучили дурные сны. В школе у них не было друзей, с новыми людьми сходились трудно. Бывало, придут в гости друзья семьи, а дети их как будто не видят и не слышат.

На улицу сестры выходить боялись, даже в магазин. Покидали дом только с мамой. Пришлось купить им собаку, с которой они ходили повсюду. Еще через год родители обратились за помощью. К этому времени оренбургский фонд «Сохраняя жизнь» уже несколько лет работал с приемными семьями и их «трудными» детьми. «Наш психолог обратила внимание, что дома девочки ведут себя естественно, — говорит директор фонда Анна Межова. — Они были привязаны к своим приемным родителям. Но стоило им выйти за пределы своего дома, как появлялась высокая тревожность и напряженность. Они везде вынуждены были эмоционально защищаться, строить заборы. На это уходила вся их энергия, дети уставали».

Через год стало ясно, что одной только любви мало. Маша по-прежнему не говорила

Приемные родители знали, что девочки росли в неблагополучной семье, но они не могли предположить, через что пришлось им пройти. В первые же месяцы работы психолога и арт-терапевта с детьми стали выясняться подробности их прошлой жизни. Чтобы рассказать про эти подробности, нам пришлось изменить не только имена и возраст детей, но и некоторые детали этой истории.

«Родители наркоманы, в доме все время чужие люди, которые приходили за дозой, — говорит Анна Межова. — Девочек заставляли стоять «на стреме», пока родители готовили наркотические смеси. Их били. Надя часто вспоминает, что отец, когда бил ее по голове, матерился и грозился «убить суку». Когда деньги заканчивались, и готовить наркотики было не из чего, родители сдавали девочек «в аренду» своим же друзьям. Так продолжалось до тех пор, пока полиция не накрыла притон, а детей не забрали в приют».

Психологи еще не знают всех аспектов их жизни, терапия продолжается, девчонки постепенно открывают двери в свое прошлое. Но удалось выяснить причину их тревожности, страшных снов и настороженности с другими людьми — сестры боялись, что биологические родители увидят их в городе и вернут назад. Боялись, что их увидят друзья биологических родителей и донесут. Боялись оказаться снова в кровной семье. В безопасности они себя чувствовали только в квартире приемных родителей.

«Улучшения начались уже через пару месяцев работы психологов, — рассказывает Анна Межова. — Маша начала говорить — пока с трудом, с большими ошибками, но ей захотелось делиться своими переживаниями. А на третий месяц терапии они попали в первую смену нашего реабилитационного лагеря. Смена длится всего пять дней, но за это время мы увидели других детей. Они выходили за пределы лагеря без страха, гуляли по полям, они расслабились, стали более свободными. И главное — это увидела мама. Она поняла, что дети на самом деле не такие, какими она их видела дома, и что им просто мешал страх».

Реабилитационный лагерь, который проводит фонд, это совершенно уникальное явление. Год назад я была в Оренбурге и общалась с семьей, воспитывающей пятерых приемных детей. Дети из разных семей, но с похожим прошлым: пьяные родители, нищета, побои. Одна из дочерей пережила сексуальные домогательства со стороны отца. В реабилитационной программе фонда они были более двух лет, один раз побывали в реабилитационном лагере. Когда я пришла к ним в гости, они весь вечер рассказывали мне про «летний лагерь с мамой». Про бассейн и лес, про костер и песни, про сказки перед сном, про группу, где все валяются на полу на ковриках и болтают с психологом, и про маму, которая всегда была рядом.

Их приемная мама Светлана сказала мне, что сама другими глазами посмотрела на своих детей: «Я провела с ними пять дней, мне не надо было готовить, бегать по делам, водить всех в сады-школы. Мы вместе гуляли, пели песни, общались с психологом, с другими родителями и другими детьми. И весь год потом мы вспоминали этот отдых, он скрепил нашу семью, дал нам какую-то важную историю».

Анна Межова говорит, что в реабилитационном лагере семьи попадают в маленький мир, где все друг другу близкие, потому что имеют похожие проблемы, и поэтому не надо ни от кого защищаться. А если дети перестают защищаться — значит, лучше воспринимают родителей, психологов, окружающий мир. Психолог в лагере видит ребенка в течение дня, а не два часа в неделю — и лучше его понимает. В группах психологической разгрузки родители общаются друг с другом и понимают, что они не одиноки, что их проблемы не самые страшные, и что выход всегда есть. Дети общаются в своих группах под управлением психолога: кто-то, к примеру, начинает рассказывать страшную сказку, а остальные подсказывают развитие сюжета, делая ее не страшной, а веселой — ребенок видит трансформацию своих негативных эмоций в позитивные и перестает бояться.

Каждый год фонд собирает деньги на реабилитационный лагерь, чтобы помочь всем семьям, которые в этом нуждаются. В прошлом году Межова получила около 100 заявок из разных российских регионов — сарафанное радио разнесло по материнским сообществам весть о работе оренбургских специалистов с «трудными» приемными детьми, и выяснилось, что такую работу в России практически никто не ведет. Ребенок попадает в приемную семью из зоны неблагополучия с целым багажом пережитой боли, унижения и страха, а семья часто не готова ему помочь, потому что нет опыта и компетенции.

Каждый год фонд собирает деньги на реабилитационный лагерь, чтобы помочь всем семьям, которые в этом нуждаются

«Многие приемные родители не обращаются за помощью в органы опеки, — поясняет Анна Межова, — боятся. Органам опеки они рассказывают, что у ребенка все хорошо, а потом приходят к нам и говорят, как все плохо. Это, конечно, неправильно, но мы не можем заставить человека пойти за помощью к чиновникам, если он сам этого не хочет».

В большинстве регионов органы опеки и попечительства могут направить семью в реабилитационный центр (если в этом населенном пункте он есть) или к психологу в клинику (с записью на месяц вперед), но в таком случае органы опеки получают сигнал о том, что приемная семья не справляется, это грозит повышенным вниманием с их стороны, а в России с ее постсоветским синдромом семьи очень боятся пристального внимания государства. Поэтому большинство семей предпочитает скрывать от органов опеки свои трудности.

Есть еще психологи в школах и детских садах, но им не хватает знаний. Они часто связывают поведенческие проблемы ребенка с «генами», а не с пережитыми травмами. Часто родители слышат: «Он у вас приемный, а чего же вы хотели?» В школах вообще пока не готовы принимать детей с особенностями, говорит Анна Межова. «Ребенок из-за перенесенной психологической травмы часто не может вести себя как остальные дети, он дерется, кричит, а это не нравится окружающим людям. И общество говорит: заберите его на домашнее обучение, в коррекционную школу или куда угодно, чтобы он нам не мешал. Общество изгоняет ребенка. Нужны механизмы для его реабилитации, чтобы он не вырос изгоем, чтобы не провел всю свою жизнь изгоем. А механизмов нет».

Такой механизм возможен в рамках правительственного постановления № 481, которое с 1 сентября 2015 года реформирует систему детских домов и интернатов. В нем говорится, что дети должны жить в семье — кровной или приемной — и органы опеки должны сделать все от них зависящее для реализации права ребенка на семью. А пребывание в детском доме является временным. Если реформа состоится, детей в учреждениях станет меньше, а на освободившейся площади детдома или интерната можно открыть реабилитационный центр для приемных и кровных детей в районе.

Это позволило бы остановить приток детей в детские дома и упростило жизнь приемных семей. Но пока это в мечтах, реформа только начинается, а детям нужна помощь прямо сейчас.
К тому же реформа не может повлиять на снижение преступлений, совершаемых взрослыми в отношении детей. А значит, помощь детям, пережившим насилие, нужна будет всегда.

Более того, такая помощь нужна 80% приемных семей, потому что почти каждый приемный ребенок пережил психологическую или психофизическую травму.

В 2015 году Следственный комитет расследовал почти девятнадцать с половиной тысяч преступлений, совершенных в отношении детей. Из них 484 убийства, 1645 изнасилований, более 5300 фактов насильственных действий сексуального характера. В суды направлено почти десять с половиной тысяч уголовных дел, что на 25% больше, чем в 2014 году.

Каждый шестой ребенок становится объектом преступного посягательства со стороны близких ему лиц. В 2015 году от насильственных преступлений пострадало почти 12 тысяч детей, из них 1900 стали жертвами семейного круга.

Оренбург — на четвертом месте в России по количеству преступлений против детей. «У нас есть горячая телефонная линия «ребенок в опасности» — но о ней никто не знает, поэтому набирают по привычке 02, и участковый приходит на следующий день. Иногда это слишком поздно», — говорит Межова.

Детей привязывают к батарее на сутки. Им заклеивают рот скотчем, чтобы не мешали родителям веселиться. Им связывают руки и ноги. Их бьют. Насилуют. На их глазах бьют и убивают родных. Анна Межова до сих пор помнит ребенка, на глазах которого отец зарезал его мать. Мальчика взяла под опеку бабушка, он два года ходил на реабилитацию к психологу и арт-терапевту. Ему стало лучше, его сняли с терапии. Однажды Межовой позвонила его бабушка и сказала: «Анна, такое счастье, наш папа умер в тюрьме, нам теперь нечего бояться».

Специалистов, которые могут работать с детской травмой — особенно в сфере соцуслуг, крайне мало. Сегодня фонд «Сохраняя жизнь» проводит обучающие семинары для родителей, психологов, специалистов органов опеки и попечительства, детских домов. Чем больше родителей будет знать о том, как помочь ребенку, тем меньше детей вернется в детские дома. И тем меньше вырастет людей, ненавидящих этот мир за его жестокое обращение с ними.

В течение года фонд планирует провести реабилитационный лагерь для 100 детей, переживших травму. Консультации психологов и арт-терапевта получат еще около 500 детей. Фонд намерен выпустить информационную брошюру о помощи детям, пережившим жестокое обращение, в которой будет указан телефон горячей линии «Ребенок в опасности».

Для того, чтобы этот план на год удался, нужно собрать 1 900 040 рублей. Детство нельзя купить, и у него нет цены. Но иногда мы можем помочь ему вернуться.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ
В интернете идет война народная. Оскорбленные сторонники Навального предлагают нам жить вечно с Путиным, называют нас вечно недовольными интеллигентишками, — мол, мы всегда и во всех героях видим одни минусы и даже самому Навальному вменяем в вину, что он-де Шопенгауэра не читал. Шопенгауэр тут, конечно, условный, символ такой. Мол, интеллигентишки найдут повод, чтобы опорочить честного человека.

Ну видите ли, не читать Шопенгауэра и называть людей «чернож..ыми» — это все-таки разные вещи. Странно, что это надо объяснять.

А еще позабавило, что всех, кто сейчас высказывает свои сомнения в человеческом и политическом потенциале кандидата Навального, уже обозвали поборниками кровавого режима и проводниками володинских или чьих-то еще провокаций. Дескать, лидера белого и пушистого хотят опорочить, унизить, не дать ему кресло мэрское занять итд. И почему-то никому не приходит в голову, что белый и пушистый лидер мог всего лишь сказать «Извините, я был не прав, мне очень жаль» грузинам, которых он предлагал депортировать из России, или представителям чеченской диаспоры, которых он предлагал вывозить в Казахстан, или ненавистному «Саддамычу» — Сергею Ковалеву, который сделал для этой страны побольше, чем Навальный, или ветерану «Яблока» Тареевой, которую он просто походя гадко унизил, или хотя бы, на худой конец, не хамить журналисту, который задал ему вопросы, имея на это полное журналистское право (да, и знаете, очень смешно читать о том, что идейный антисоветчик Муждабаев — агент Кремля).

И почему вообще кто-то диктует мне, критиковать или не критиковать Навального? С какой стати мне заткнуться и молча наблюдать за этими выборами? Я тоже избиратель, у меня есть свое мнение, и я его высказываю. И не надо меня убаюкивать сказками о том, что мы сейчас объединимся вокруг сильного лидера, а потом, демонтировав систему, он обязательно уйдет, потому что он же демократичный чувак. Эти сказки, Борис Ефимович, при всем уважении к Вам, рассказывайте детям. Слишком высока цена вопроса, чтобы верить пустым обещаниям. Я пока вижу, что этот прекрасный лидер свернул протест, хотя люди готовы были стоять на улице в поддержку сидельцев 6 мая. Добился своего — прекрасно. Даже голосами единороссов не побрезговал. А эти мальчики пусть посидят до осени в своих клетках, они же не идут в мэры, судьба у них такая.

Я живу в этой стране и валить отсюда не собираюсь. У меня нет недвижимости в США, Италии или Франции. И мне не все равно, в какой стране будут жить мои дети. Приход к власти такого националиста, как Навальный, я считаю очень опасным. Я интуитивно чувствую, что такие люди разрушат страну. Это интуитивное ощущение, как я вижу, не только у меня — у многих.

И да, он очень похож на Путина. Харизмой, «народностью», напором, словечками, хамством. Такие, получив власть, и становятся диктаторами. По большому счету, то, что он декларировал в своем ЖЖ, не сильно отличается от того, что делает российская власть — просто он говорит, а те делают. Он заявляет о поддержке националистов и ходит на русские марши, а власть эти движения создавала и контролировала. И многих до сих пор контролирует. Не вижу смысла в том, чтобы менять шило на мыло. И я не понимаю, почему я должна желать перемен любой ценой. Есть политики, которые мне симпатичны, к которым у меня нет вопросов по поводу их сомнительных утверждений и убеждений. Я буду голосовать за них, даже если их потенциал в сегодняшней России — 3 процента. Лучше быть среди этих процентов, чем потом кусать локти. Мне никогда не было стыдно за то, что я выбирала Путина — я ни разу за него не голосовала. В первый раз, в марте 2000-го, я была в разбомбленном Грозном, где из подвалов выползали еле живые старики, и этого мне хватило, чтобы больше не ходить на его выборы.

И мне не будет стыдно за то, что я выбирала Навального. Можете называть это трусостью, малодушием — я за собой трусости не знаю, а ваше мнение — ваше личное дело. Пока шел процесс, я не позволяла себе ни одного высказывания об этом человеке. Потому что противно топить того, кого итак топят — не по закону, а по понятиям. Если он сядет — не позволю и впредь. Но коли он пришел в политику и участвует в выборах, увольте, в политике священных коров не бывает. От этого выбора в какой-то степени зависит и моя судьба тоже.

Оригинал
Это смотреть невозможно, но все должны это посмотреть. Все должны видеть, что делают эти твари с детьми.

ВИДЕО

И это не частный случай, просто это попало в интернет и стало известным. Люди, хорошо знакомые с системой детских домов, давно говорят о жестоком обращении с детьми во многих из этих учреждений. Но доказать не могут.

961588

Это видео про нас всех. Про наше молчание, равнодушие. Посмотрим, поплачем, попишем гневных постов в фэйсбуке и забудем.

А это наша страна так воспитывает своих маленьких сыновей. Кто вырастет из этих детей, как они будут жить, всем плевать. Почему общество не добьется, чтобы все детские учреждения стали открытыми, чтобы их можно было инспектировать общественникам — причем, в любое время, внезапно, чтобы в этих детских учреждениях всегда знали, что могут прийти и проверить?

Почему мы по этому поводу не проводим митинги, не пишем открытых писем с многотысячными подписями?

Ведь хотя бы это мы могли бы изменить.

Оригинал

Поскольку тут поднялась очередная волна негодования в адрес «Коммерсанта», который «доводит людей до увольнений», «не ценит людей», «стал пособником режима» «и вообще превратился в г..но», не могу не сказать следующее.

1. «Коммерсант» никогда не держался за людей. Это такая позиция, принцип «незаменимых не бывает». Он многих обижал и обижает, но так было всегда — во всяком случае на моей памяти за те 13 лет, что работаю в Ъ. Если кто-то принимал решение об уходе, его отпускали без долгих уговоров. У нас таким образом когда-то ушли великолепные журналисты, но это обошлось без громких обсуждений в сети.

Еще одна традиция: в Ъ крайне редко берут назад тех, кто уволился. Это тоже очень жалко, но много лет было именно так (за крайне редкими исключениями).

2. Насколько я знаю, по серьезным политическим причинам из Ъ ушли двое — Максим Ковальский и Вероника Куцылло. И вы все об этом листочке с тремя буквами, ставшем причиной такой серьезной потери для Ъ, знаете. Лично для меня и многих моих коллег это и сейчас невосполнимая потеря.

Но журнал «Власть», как и весь Ъ для меня — это люди. Которые ушли и которые там остались. И читатели, которым важно читать то же, что важно мне. Поэтому я работаю.

Все остальные отставки были добровольными и с большой политикой не связаны. С чем они были связаны, многие в Ъ знают. Это очень разные причины, и каждая отставка — трагедия, но это личное дело и личный выбор тех, кто ушел и уходит, я их мотивацию обсуждать не буду. Если захотят — расскажут сами. (Сразу оговорюсь, что я не вполне владею информацией о ситуации на замечательной радиостанции «Коммерсантъ ФМ», это отдельная редакция, они находятся в другом офисе, а все ниже написанное касается только редакции на улице Врубеля).

3. Несомненно, уходят высокие профессионалы. И это очень грустно и обидно. Эти люди делали Ъ — и делали его хорошо. Но когда-то кто-то и до них делал Ъ.

Эти замечательные люди, мои коллеги, очень многое дали «Коммерсанту», но и «КоммерсантЪ» дал им много — опыт, профессионализм, имя. Это было взаимовыгодное сотрудничество. Поэтому я благодарна тем, кто уходит из Ъ со словами благодарности. Бог в помощь вам, коллеги, на новом месте!

4. Этот пункт посвящается тем, кто сейчас оскорбляет издание и людей, которые в нем остались работать, вот такими фразами: «Ъ превратился в г...но», «Ъ стал оплотом режима», «мертвые и твердые», «читать больше не буду» — ну и что там еще про нас пишут.

Так вот, я хотела бы этим людям посоветовать одну вещь. НЕ ЧИТАЙТЕ. Я вот, например, уже третий год год не заправляюсь на Лукойле, после аварии на Ленинском, в которой погибли две женщины. Это мой принцип. Так я выражаю свое несогласие с решением суда.

Если для вас так принципиально неприемлемо все, что происходит в изданиях Ъ, переключитесь на что-то другое. Зачем себя насиловать?

Но судя по тому, что Ъ остается в топе самых рейтинговых изданий, вы его все же читаете, да? Ну а если читаете, тогда хотя бы перестаньте оскорблять людей, которые там работают. В Ъ осталось очень много профессиональных людей, поверьте. Они десятилетиями работают. Для них уход каждого человека, проработавшего с ними бок о бок много лет, — трагедия. И им сейчас очень тяжело и больно читать все то, что в соцсети изливается.

В Ъ появилось много молодых, талантливых, смелых ребят. И они тоже сейчас оказались «под прицелом». За что? За то, что они выбрали «Коммерсантъ», а не «ИТАР-ТАСС»?

И, наконец, пятое. Ъ изменился, немного постарел, наверное. «Коммерсанта» образца 90-х— начала 2000-х годов в ближайшие годы в нашей стране не будет. Вы все знаете, почему. Мы переживаем не самые лучшие времена. На рынке появляются более удобные «старые новые СМИ», на которые государство на жалеет денег.

Да, с ними трудно конкурировать, наверное. И что? Мы по-прежнему стараемся делать свою работу качественно. Мы пытаемся сохранить то, что создавали наши коллеги в 90-е. Мы днюем и ночуем в своих кабинетах, для нас Ъ — по-прежнему дом родной. Мы ездим в командировки, обрываем телефоны ньюсмейкерам, ждем, когда рассветет в других частях земного шара, чтобы туда дозвониться, -— все это, чтобы рассказать вам новости. Хорошо это или плохо у нас получается — судить читателям. И судя по рейтингам, мы все же пока еще «ЖИВЫЕ и твердые».

Все написанное здесь — мое личное мнение, не имеющее никакого отношения к официальной позиции ИД «Ъ».
17 ноября 2012

Ценой жизни

Страшно раздражает реакция блогосферы на конфликт между Израилем и Палестиной. Одни кричат, что израильтяне уничтожают невинный народ, другие — что палестинцы обстреливают мирные города. Сплошные стереотипы. Ну все как у нас в 99-м, когда Россия свято верила в то, что в городе Грозный одни террористы живут и что бомбят там наши самолеты террористов, а не стариков и детей в подвалах.

Как же все это достало. Я только вернулась из Израиля и Палестины. Там люди совсем по-другому все воспринимают. Я такого дружелюбия межконфессионального нигде не видела.

Думаю, что христиане знают, что ключи от Храма Гроба Господня хранит мусульманин из древнего рода, его семье их отдал еще халиф Омар за какие-то заслуги. Я видела этого мусульманина — он сидел на скамейке в греческой части Храма, улыбался, мирно беседовал с монахами-греками. Каждый клочок Храма поделен между конфессиями христианскими, католики, копты, армяне.

В Вифлееме Храм Рождества Христова сохранился от разрушения благодаря тому же халифу Омару, который любил это место.

В Иерусалиме место, где по христианским преданиям случилось Вознесение Господне, принадлежит мусульманам. Это старый каменный храм, похожий на грузинские церкви. И владельцы-мусульмане пускают беспрепятственно туда паломников, туристов — иди бесплатно.

Евреи пускают в свою страну тех же паломников, туристов, россиян вообще без визы. Могли бы придумать какие-то препятствия ведь, если они такие «нетолерантные».

В абсолютном большинстве своем иудеи, мусульмане, христиане, которые именно живут там, сильно отличаются от нас. Они приучены многовековой историей к тому, что им все равно придется жить вместе. Я была потрясена, когда узнала, что на Храмовую гору иудеям нельзя заходить. Это для них трагедия, но они много лет с этим мирятся, не ходят туда. Мне один местный гид даже рассказывал, без всяких там придыханий: «Ну вот, так вышло, что нам нельзя туда ходить. И мы понимаем, что зайдешь — будет война».

Были у меня случаи и неприятные. Один раз кто-то кинул в спину камень — камень пролетел очень близко от меня и ударился о стену, срикошетив и упав прямо передо мной. Я даже не стала оглядываться, мне все равно, кто это был. Я знаю, что больных на голову людей везде хватает. И вот такие больные устраивают провокации, открывают стрельбу и так далее. Им плевать на жертвы как среди своих, так и среди чужих. Но мы-то зачем пытаемся перенимать дискурс этих придурков?

И еще. Я убеждена в том, что ломать копья по поводу того, где чья земля и кто у кого ее отобрал, бессмысленно. Я признаю как данность факт, что мир такой, каким он сложился в результате чего угодно — войн, торгов, несправедливых для кого-то переделов и так далее. Я против сепаратизма, но если так вышло, что территория откололась сама или ее забрали, то это уже факт, с этим надо жить.

Понимаю, что для кого-то это больно, приношу извинения за доставленный дискомфорт. Но я считаю, что цена человеческой жизни слишком высока, чтобы платить ею даже за территории. Мир менялся миллион раз за свое существование. Народы приходили и уходили. В конце концов эти территории с собой на тот свет никто не унесет. И уж тем более верующие люди, мусульмане, иудеи, христиане должны понимать, что ничто в мире не происходит просто так, и что если так суждено, то и земли вернутся, и все остальное приложится.

Но вот от того, что люди друг друга убивают, точно ничто не вернется и не приложится.
24 октября 2012

Про нас и с нами

Похищение Развозжаева и пытки. Все в шоке. Для многих людей вот это — только сейчас стало реальностью.

На Кавказе все это продолжается уже много лет. Пытали током, вгоняли иголки под ногти. Просто так, что ли, там арестованные в окна выбрасывались?

И знаете что, вот я давно хочу это сказать. Многие все эти годы делали вид, что Кавказ — это не про нас. Это не с нами. Он сам по себе. И людей там пытают каких-то других. Не имеющих к нам отношения. Да и они, скорее всего, виноваты, не просто так же их отстреливают или пытают.

И мы не сильно реагируем на доклады правозащитников, например, Мемориала или HRW, о том, что там творят с людьми. И целые толпы ходят на русские марши, антикавказские. И теперь один из товарищей с этих русских маршей возглавил КС оппозиции. Я, кстати, только поэтому не пошла голосовать — с самого начала было ясно, что Навальный пройдет и будет во главе. Человек, который ни разу еще не извинился за свои антикавказские высказывания. За то, что в августе 08 года призывал депортировать грузин. Легитимировать его еще больше я не готова. Хотя многие другие кандидаты мне симпатичны, и я их хорошо знаю. И я очень хотела пойти и их поддержать. Но я рада, что выдержала и не пошла.

Так вот, все, что творилось все эти годы на Кавказе — это про нас и это с нами.

В Казани недавно мне рассказали, что ОМОН местный раньше по полгода в Чечне находился, а теперь по 3 месяца в Дагестане. И эти омоновцы оттуда приезжают другими. И поэтому методы силовиков сильно изменились. Они там видят, что можно ВСЕ. Если у тебя сила и власть и тебе надо выполнить реальную задачу, ты можешь наплевать на права человека и презумпцию невиновности и вообще на все. Ты можешь делать все, что и как тебе удобно, чтобы достичь результата.

То есть Кавказ — это только полигон. Там обкатывают методы, которые потом применяют уже в больших городах.

И может быть, то, что делают с Развозжаевым, — результат того, что все эти годы, когда на Кавказе кого-то мучили и пытали, общество молчало.

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире