aleshru

Митя Алешковский

26 июня 2017

F

Трехлетний Олег не может самостоятельно сидеть, ходить, уже не двигает ногами и только чуть-чуть шевелит одной рукой, но и та с каждым днем слабеет. Конец у этой истории один. И мы не сможем его изменить. Не сможем продлить жизнь этого мальчика и не поможем ему научиться жить с этим заболеванием. У Олега спинальная мышечная атрофия, и он единственный ребенок с таким диагнозом в Мордовии.

Основная причина младенческой смертности

Спинальная мышечная атрофия (СМА) — самая частая причина младенческой смертности среди генетических заболеваний. Нейроны у детей со СМА не проходят от спинного мозга к мышцам, и это приводит к тому, что ребенок перестает (или даже не начинает) ползать, ходить, удерживать голову, глотать и дышать. При этом ребенок сохраняет чувствительность и находится в совершенно здравом уме, без каких-либо задержек психического развития. По приблизительным подсчетам в России сегодня от семи до 10 тысяч людей со спинальной мышечной атрофией. В мире на 6-10 тысяч новорожденных приходится ребенок с одним из четырех видов СМА. 50% детей со СМА не доживают до двух лет. Лечения на сегодняшний день не существует.

Последняя и единственная надежда

Расположившийся в окружении лугов в 170 километрах от столицы Мордовии, Саранска, рабочий поселок Торбеево — тихое и уютное место. На улицах безлюдно, опрятные домики приветливо строятся по обочинам, все утопает в зелени. Такое место располагает к тому, чтобы тут состариться. Елена Игонькина, жительница одного из таких домиков на окраине поселка — мать единственного на всю Мордовию ребенка со СМА — трехлетнего Олежки.

2774030

Олежка родился обычным ребенком, когда его мама заканчивала обучение на экономиста в Саранском институте. При родах состояние мальчика определили как замечательное — на восемь-девять баллов по шкале Апгар. На осмотре у невролога в три месяца к состоянию Олега также не возникло никаких вопросов: «Он у вас отличный малыш», — заключила доктор. И лишь когда сыну было полгода, Елена забила тревогу и уговорила местных врачей направить ее с ребенком в Саранск, откуда с подозрением на СМА первого типа мать и сын были переправлены в Москву.

— Месяц мы жили в ожидании и ужасе. Перед поездкой в Москву мы приехали из Саранска с подозрением на СМА, Олежка уснул, а я залезла в интернет. Особой информации по заболеванию там нет, но даже то, что там было написано — гораздо хуже всех возможных ожиданий: болезнь неизлечимая, лекарств нет, ребенок живет до двух лет…

— А сколько Олегу сейчас? — спрашиваю я.

— Три с половиной… — тихо отвечает Елена и сдерживает слезы. — Ребенок у меня первый. Он нас все время радовал. Мы так надеялись, что у нас все будет хорошо. Были планы на рост, на счастливое детство. И тут нам говорят: «Ни сидеть, ни ходить ваш ребенок не будет. Диагноз у него неизлечимый. Такие дети долго не живут. Вам его не спасти. Вы люди молодые — рожайте нового».

— А что вы почувствовали по отношению к врачу, который вам это сказал?

— Ничего. Он же не виноват. Он не давал нам даже призрачной надежды, что, возможно, когда-нибудь у нас все будет хорошо. Он просто сказал по факту.

Я своего ребенка прятать не хотела

«Где-то до года это был кошмар, как будто бомба взорвалась, будто бы жизнь кончилась. И я, и все родные, мы все время плакали. В слезах просыпались и в слезах засыпали. Мы с Олежкой ходили куда-то гулять и видели чужих здоровых детей, и каждый взгляд на чужих детей в душе отзывался страшной болью, что у нас такого никогда не будет. Ни по горке он не покатается, ни на качелях. Идешь по улице, там праздник, а твой ребенок в коляске, там дети на батутах, или конкурсы какие-то, а ты понимаешь, что у тебя так никогда не будет…

Да и как-то вообще в нашем поселке не видно детей инвалидов, их родители прячут дома. А я своего ребенка прятать не хотела, он у меня один, он у меня замечательный.

Я только на Новый год в этом году увидела, что у нас есть дети с разными диагнозами. Детей там было десятка два-три. Я их раньше не видела. В поселке была елка, туда приглашали только тех детей, кто может ходить. А нас не пригласили, потому что мы не ходячие. Но мы узнали и все равно пошли. Мы спросили: «А почему же нас не пригласили на эту елку?» — Нам ответили: «Мы думали, что вы не придете, вот и не позвали». Мы уже потом пошли в соцзащиту и попросили, чтобы нас все равно звали, а мы уж сами будем решать, идти нам или не идти.

2774032

Я Олега взяла на руки, и мы пошли на эту елку. Он до сих пор каждый раз, когда проходим мимо библиотеки, вспоминает про Деда Мороза и Снегурочку. Впечатлений у него тогда была масса, и все они были для него новые. Мы заодно и с библиотекой познакомились в тот новый год. Ходим теперь туда, берем книжки. Нам очень нравится. Читаем разные детские книжки, например, «Винни-Пуха», всякие рассказы, стихи. Он сам выбирает».

У меня нету негодования, у меня жуткая обида

«С моим мужем Сергеем мы в разводе сейчас. Работает на руководящей должности в строительной фирме. Строят где-то дома для детей сирот. Мы лет пять встречались до рождения Олега. Он был другом моего брата. Я с ним сама развелась. Болезнь не при чем. У нас с ним были проблемы еще до рождения Олега.

Вы же понимаете, что это удар и для него, и для меня. И я прекрасно понимаю, что ему было тяжело так же, как и мне. Просто нервы не выдержали и сдали. У нас обоих.

Но сейчас я понимаю, что мы ему и не нужны. Если бы он хотел, он бы проводил время с Олегом, я же ему не запрещаю. Но что-то как-то не старается. Когда я прошу, когда что-то нужно, допустим, на «Клинику СМА» мы ездим вместе, а вот просто так, чтобы приехать в выходной, побыть с Олегом, это нет, конечно. Обидно, досадно, но со своим здоровым племянником он проводит времени значительно больше.

Я сколько уже говорю ему, чтобы мы поехали в бассейн, у нас тут час езды, в Ковылкине, есть бассейн. Но нет. В Торбееве бассейна нет, а в Ковылкине есть. Прошу отвезти — постоянно занят, занят, занят.

Жутко обидно. За ребенка обидно. У меня нету негодования, у меня жуткая обида. У моей сестры два здоровых ребенка и муж, они приходят к Олежке и говорят: «А мы с папой на рыбалку ездили», — а Олегу сказать нечего. Он очень редко с отцом общается, только иногда, когда мы выезжаем в Москву к доктору. Он обратно приезжает и говорит: «А вот мы с папой, а вот папа, папа». Очень обидно, что внимания мужского нет».

Вот тогда действительно стало легче

«Где-то после больницы я наткнулась на группу во «ВКонтакте» родителей детей со СМА. Это был, конечно, глоток свежего воздуха, честно вам скажу. Пока Олежка спал, я читала все записи в группе со слезами. Там столько родителей, и они все занимаются с детьми, все горой за них, витамины какие-то пьют, массажи делают, все на свете придумывают и выкладывают фотографии. Читаешь и думаешь — я не одна.

2774034

Я знакомилась с семьями, писала им, у меня на тот момент было очень много вопросов, я взяла блокнот, записывала туда всю информацию. Тогда действительно стало легче. И мне, и моим родителям. Я им сказала: «Так, стоп, мы будем бороться. Победить смерть мы не сможем, но будем стараться, чтобы у Олега все было хорошо. Чтобы он был веселый и счастливый».

Все в этой группе писали про коляски, аппараты искусственной вентиляции легких, про какие-то приспособления. Ну и однажды я туда написала: «А как быть, если ты живешь в поселке, и у тебя нету денег ни на что?» Мне сразу же посоветовали обратиться в фонды.

Я на тот момент уже писала в пару-тройку фондов, но все они нам отказали. Это было весной, когда Олежке исполнилось чуть больше года. Потом я начала лазить по сети и  смотреть, какие у нас региональные фонды есть, но на мои просьбы никто не ответил.

И вот однажды, когда мы поехали в Москву, на «Клинике СМА» (мероприятие, на котором можно получить бесплатную консультацию для детей со СМА. Проходит раз в месяц, на нем собираются врачи и семьи с больными детьми — ТД) пульмонолог посоветовал обратиться в фонд «Вера» за помощью в покупке откашливателя. Что такое хоспис, я не знала. Я как раз написала «Вере», зашла на их сайт и поняла, что это такое.

Вы понимаете, нам ведь никто никогда не помогал. Торбеево небольшой поселок, тут все друг друга знают, но никогда не было, чтобы кто-то нам помог. Сопереживают — да, соседи и знакомые сопереживают, когда видят нас с Олежкой, но никто никакой помощи нам не оказывал никогда.

Я хорошо помню, что написала в фонд и рассказала, что у нас проблема, и мы не можем даже выйти никуда, что у нас нету коляски. Я была готова ко всему, написала, что понимаю, что если вы не можете нам помочь, то ничего страшного, понимаю, что детей много. А они взяли и не отказали! Я летом написала, в июне, а в августе нам пришла коляска. Я помню, это было нечто! Я вспоминаю, как она пришла к нам, эта огромная коробка, и я улыбаюсь и плачу. Я не ожидала, что коляска придет. Это были слезы радости и восторга! Мы о такой коляске и мечтать не могли. Такая коляска стоит тысяч 300! Как я могу, сидя дома с ребенком, заработать на такую коляску? Никак.

Потом пришел откашливатель, я прочитала, что у фонда была акция «Дети вместо цветов», и что откашливаетесь был куплен как раз на деньги, собранные во время этой акции, которые дети в фонд перечисляли вместо цветов на первое сентября.

Становится легче от того, что есть люди, которым небезразлична наша беда. Это же все очень хорошо чувствуется. Просто физически чувствуешь поддержку и облегчение от того, что какой-то человек увидел твою проблему, просто отправил 100 рублей, и что таких людей много, и что так много они могут сделать, если по чуть-чуть все отправляют».

Из местных врачей никто и никогда не звонил

«Когда ты живешь наедине со своей бедой, ты просто живешь и тонешь. Ты понимаешь, что твой ребенок нужен только тебе. И вдруг видишь, что есть другие люди, которые стараются для твоего ребенка.

2774036

Мы в Мордовии одни, нам никто из наших врачей никогда не звонил и не спрашивал о нашем самочувствии, а из фонда «Вера» регулярно звонят и спрашивают, как себя чувствует Олег. «Есть ли у вас какие-то пожелания, может быть, вам что-то нужно сейчас?» Моя мама говорит, что, когда из фонда звонят, я прямо меняюсь в лице, потому что это очень приятно, когда о тебе вспоминают и заботятся.

А из местных врачей никто и никогда не звонил. Никогда. Только если нужно прийти на плановый осмотр, вот тогда нам звонят. Только это их планы, а не наши. Когда у них есть необходимость, они вспоминают. А чтобы просто позвонили и поинтересовались нашим самочувствием — такого никогда не было.

Да и вообще, с точки зрения государства не существует такой болезни, нету протокола лечения, нету реестра больных, никто не знает, что делать с такими, как мы, нету лекарства, нас вообще не существует.

На государство надежды нет. На местное сообщество надежды нет. На местных врачей надежды нет. Врачи нас вообще боятся. На отца ребенка надежды нет. Надежда — на себя и на фонд. Понимаю, что фонд нам столько всего купил, и с ужасом жду момента, когда они от нас откажутся. Сбор закроют и внимания не будет. И все. Останемся одни».

Последняя и единственная надежда

В России дети с прогрессирующими неизлечимыми заболеваниями практически не получают необходимой им помощи. Многие из них оказываются в реанимации, куда к ним не пускают родителей. А у родителей нет денег, чтобы ребенок на аппарате искусственной вентиляции легких мог вернуться домой и там жить. Такие семьи, как семья Елены, чаще всего не только не получают от государства реабилитационную технику, а вообще не обеспечиваются профессиональной медицинской помощью.

Благотворительный фонд «Вера» с 2014 года реализует проект помощи семьям с неизлечимо больными детьми в регионах. Если в столице найти какую-то поддержку легче, то в регионах, где отсутствуют профессиональные врачи и финансовые возможности у властей, получить помощь таким семьям просто невозможно.

Семьям с такими детьми фонд оказывает материальную, юридическую, психологическую и консультационную поддержку. Зачастую эта помощь оказывается единственной помощью, которую получает семья с умирающим ребенком.

Каждый год на оказание помощи таким семьям необходимы десятки миллионов рублей, и нету никаких надежд на то, что кто-то вместо нас с вами соберет или выделит эти средства.

На сегодняшний день под опекой фонда 188 детей в регионах, в том числе 69 детей с диагнозом СМА. Их число постоянно увеличивается. И все они нуждаются в нашей поддержке сегодня и будут нуждаться в ней завтра, послезавтра, каждый месяц и каждый год. Для них мы — единственная и последняя надежда.

Мы не сможем победить смерть. Мы не сможем спасти жизни таких детей, как Олежка. Единственное, что мы можем, это сделать все, что зависит от нас, чтобы остаток своих дней такие дети прожили счастливо, без боли и рядом с любящими родителями.

Пожалуйста, поддержите работу сотрудников фонда «Вера», помогающих этим детям и их семьям. Пожалуйста, оформите именно ежемесячное, автоматическое пожертвование, которое будет списываться с вашей банковской карты. Пусть это будет маленькая и незначительная сумма для вас, например, 100 рублей в месяц, но именно из маленьких сумм складываются огромные достижения.

Мы — последняя и единственная надежда для таких детей и для таких семей.

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ
26 января 2017

Мы все заложники

Я считаю, что то, что происходит сейчас с платежной системой Яндекса — очень важно для всех. Это ведь про любого из нас, а не конкретно про Навального.

По новым правилам сбора средств физическое лицо не сможет собирать средства для финансирования политической деятельности физических и юридических лиц, в том числе и некоммерческих организаций. ( то есть, скажем, все организации признанные иностранными агентами сразу лишаются возможности собирать средства )
Яндекс считает, что политическая деятельность это что-то такое незаконное и страшное, что на нее запрещает собирать средства. Ну как на финансирование терроризма.
Не политическая деятельность Навального, а ЛЮБАЯ политическая деятельность.

Причем тот факт, что ни одним законом таковая деятельность не характеризуется как противозаконная или какая-то там недостойная, яндекс не смущает. Просто запрещает и все. На каком основании? Почему? Что такого в политической деятельности, что ее нельзя финансировать?

И да, теперь вы можете забыть о том, чтобы собрать средства на печать листовок перед митингом, организацию какой-то акции, да на что угодно, что яндекс сочтет политической деятельностью. Хоть на экологический лагерь, хоть на детскую площадку, хоть на еду для ветеранов войны, хоть на автобус Башира.

Как мы видим по правоприменительной практике закона об иностранных агентах — политикой могут и называют ВСЕ, что захотят. Вообще все. То есть любой сбор денег на яндексе может быть закрыт в любой момент.

Ну и, что самое главное, они ведь даже не боятся, делать это публично и открыто. Собственно, они не боятся принимать такие действия и в госдуме, но там когда какая-нибудь Яровая предлагает идиотский закон, она же это все, якобы, ради высших целей делает, а тут конкретно, просто и прямо, закрывают сбор у Навального и меняют правила для всех.
А не боятся они (яндекс) по двум причинам. Во-первых, потому, что боятся они ЦБ или кого-то там наверху, а не своих клиентов. Во-вторых, потому, что они знают, что клиенты все равно будут пользоваться их сервисом, как бы они над ними не издевались.

Мы все заложники.

Оригинал

Мой прадед по материнской линии — Яков Наумович Эйдельман родился за чертой оседлости, в городе Житомире. В 1942 году ушел добровольцем на фронт. Награждён пятнадцатью наградами — орденами и медалями. От Синявских высот и болот на Волховском фронте, через донские степи (внешнее кольцо Сталинградского котла), затем Смоленщина; при Корсунь-Шевченковской операции особенно отличился и чудом спасся от гибели, а оттуда со 2-м Украинским фронтом (маршала Малиновского) — на юго-запад, через Украину, Молдавию, через Бухарест, Будапешт, Прагу; а в Праге погрузились в теплушки и на Дальний Восток — в Маньчжурию, Порт-Артур.

Мой дед по отцовской линии — Марк Хаимович Алешковский советский историк-медиевист и археолог, автор многочисленных публикаций посвящённых дружинной культуре Руси, фортификационным сооружениям древнерусских городов (в большей мере Новгорода и Пскова), текстологии древнерусского летописания, социальным аспектам истории древнерусских городов, руководил (1956—1960) археологическими исследованиями в ходе послевоенного восстановления и реставрации в Новгородского кремля — ныне объекта Всемирного наследия ЮНЕСКО. Опубликованные по результатам этих работ статьи заложили основы современной концепции происхождения и развития средневекового Новгорода.

Так что, как показывает практика, мои еврейские предки как раз занимались тем, что били фашистскую сволочь и восстанавливали храмы, а такие как Петр Толстой их как раз и уничтожали.

Как жаль, что фашистом в нашей стране теперь быть дозволено и почётно.

Оригинал

30 декабря 2016

Помощь нужна всегда

В этом году мы писали про четырехлетнюю Умму, которая умерла от рака. Умма — подопечная Московского детского хосписа, которому наш благотворительный фонд обязался собирать по 30 миллионов рублей каждый год. На эти деньги «Дом с маяком» постоянно поддерживает более 500 умирающих детей и их родителей.

Во Всеволожске под Санкт-Петербургом есть дом престарелых. Там сейчас живут около 90 стариков. Это люди, перенесшие инсульт, самые обычные бабушки и дедушки, при взгляде на которых вспоминаешь свою любимую бабушку. Там живут две подруги, у одной из которых после инсульта не работают ноги, а у другой — руки. Они проводят вместе почти все время — одна работает их коллективными ногами, а другая — коллективными руками. Всеволожскому дому-интернату мы собрали деньги на покупку реабилитационных тренажеров для старичков и не очень старых людей, перенесших инсульт. Эти тренажеры помогают восстановить нарушенные после кровоизлияния функции мозга и дают шанс на возвращение к нормальной человеческой жизни.

2655810
Умма и волонтер детского хосписа «Дом с маяком» Валентина, которая помогала родителям ухаживать за девочкой.
Фото: Анна Иванцова для ТД 

В Иркутске строится единственный на весь город центр для помощи детям и взрослым со множественными нарушениями развития. Это когда у человека сразу аутизм, ДЦП и еще эпилепсия. Обычно таким людям не хотят помогать, говорят: «Овощ, с ним уже ничего не поделать». Но это неправда. Многим забота и постоянные занятия очень даже помогают. Скажем, в Санкт-Петербурге подопечная одного из наших проектов всю жизнь провела в интернате для умственно-отсталых, а после того как с ней позанимались специалисты, доказала, что может жить самостоятельно, и в сентябре получила ключи от собственной квартиры. Так же будет и в Иркутске, когда мы доскребем деньги на строительство реабилитационного центра. Мы-то деньги собираем даже не на само строительство, а на крышу и окна, чтобы можно было замкнуть тепловой контур здания и делать внутреннюю отделку. И, когда центр заработает, местные инвалиды детства смогут получить шанс на самостоятельную жизнь. Не все, конечно, но кто-то сможет.

А еще мы собираем деньги для НИИ ДГОиТ имени Р.М. Горбачевой. Это такая гигантская клиника, в которой лечатся люди со всей страны, около семи с половиной тысяч человек в год. Однажды мы приехали в Горбачевку снимать фильм про клинику, и одна девочка после химиотерапии рассказывала мне о том, что она мечтает научиться летать и колдовать. «А еще, — добавила она, чуть помявшись, — я хочу быть принцессой». Маленькая девочка на грани жизни и смерти, а мечты как у всех. Лечение таких, как она, стоит заоблачных денег. Мы должны собирать клинике по 32 миллиона рублей ежегодно. Каждый год цены на препараты, которые не производятся в России, и за которые платят в долларах или евро, растут. Тысячи девочек заболевают, и их родители продают квартиры, машины, берут деньги в долг, но денег все равно не хватает. Тогда они пытаются продать почку, ограбить банк, взять кредит. Это очень и очень страшно — оказаться в такой ситуации, когда ты должен не только бороться за жизнь своего ребенка, брата или свою собственную, но при этом вынужден стать нищим и бездомным.

2655812
Всеволожский дом-интернат. У Зинаиды Георгиевны (слева) очень слабые руки. А Антонина Егоровна в детстве переболела полиомиелитом. Женщины подружились, теперь они живут вместе и помогают друг другу
Фото: Екатерина Резвая для ТД 

Я могу рассказывать такие истории целый день. У нашего благотворительного фонда сейчас около 30 тысяч подопечных, или благополучателей, называйте их как хотите. Мы поддерживаем проекты от Калининграда до Иркутска (дальше просто еще не забрались, но обязательно заберемся). Мы не идем в бой сами, мы не тушим пожары, не лечим больных, не строим здания, не совершаем никаких геройских поступков. Мы посредники. Мы тыл. Мы те, кто обеспечивают людей на передовой всем необходимым. Мы те, кто подвозят им воду, еду, патроны. Мы те, кто собирают деньги, проверяют тысячи нюансов, ведут отчетность, бухгалтерию, работают со СМИ.

В этом году мы планировали собрать 150 миллионов рублей для 100 проектов по всей стране. Это не очень большая сумма. Она сравнима с тем, сколько выделяет на помощь некоммерческим организациям, скажем, какая-нибудь из областей средней полосы России. Правда, при распределении этих денег государством чаще всего их получают какие-нибудь «ночные волки» на мотоциклетные молебны или казаки на патриотические автопробеги, а у нас так не бывает. Пока мы собрали около 120 миллионов, и у нас в базе 97 проектов. В прошлом году мы собрали 60 миллионов рублей, а в 2014-м — 13. Мы очень быстро растем.

2655814
Лена в Иркутском центре «Надежда»
Фото: Антон Климов для ТД 

Недавно одна девушка, узнав чем я занимаюсь, сразу сказала: «А, благотворители, вы же откусываете у нуждающихся людей деньги для собственных нужд из пожертвований». Она даже не знала названия фонда, но была уверена, что я жулик, вор и подлец. Но это не так. Мы не откусываем деньги у нуждающихся. Все пожертвования, которые мы собираем для поддержки проектов, мы отдаем проектам. Каждый рубль, который мы получаем, и каждый рубль, который мы тратим, мы публикуем на странице отчетов.

Если вы туда заглянете, то увидите, что у нас очень большие административные расходы. Мы этого не скрываем. У больницы тоже большие расходы. Никому же в голову не приходит их скрывать? Именно эти расходы позволяют нам расти такими темпами и оказывать помощь такому количеству людей.

2655816
В лаборатории НИИ ДГОиТ имени Р.М. Горбачевой. Лаборант выделяет лейкоциты из взятой крови, которые потом будут возвращены донору
Фото: Алексей Лощилов для ТД 

Именно потому, что у нас есть возможность расширять штат, брать сотрудников, летать в командировки по всей стране, мы можем помогать десяткам тысяч людей, которым не помогает больше никто. Более того, мы можем сами учить другие благотворительные фонды, как правильно работать и помогать людям. Откуда мы берем деньги на собственную работу? Нас поддерживают десятки тысяч человек по всей стране, которые понимают, что для того, чтобы провести операцию человеку, нужен не только хирург и скальпель, а нужно, чтобы функционировала «Скорая помощь», больница, чтобы в ней было тепло, была вода, электричество, чтобы в ней работала бухгалтерия, а еще реанимация, сестры, анестезиологи, главный врач, руководители отделений. Мы — те, кто развивают всю эту систему. Мы — хребет, на котором держатся многие десятки благотворительных организаций по всей стране. Мы помогаем этим организациям жить, мы финансируем их проекты, мы помогаем им помогать другим.

МЫ ПОДДЕРЖИВАЕМ ТЕ ПРОЕКТЫ, КОТОРЫЕ ПОМОГАЮТ НЕ ОДНОМУ, А ТЫСЯЧЕ, И НЕ РАЗОВО, А ПОСТОЯННО

Я понимаю, что всегда хочется помочь конкретному человеку. Но время сейчас такое сложное, что нуждающихся в стране миллионы, десятки миллионов. Каждому ведь не поможете. А мы поддерживаем именно те проекты, которые помогают сразу многим, не одному, а тысяче, и не разово, а постоянно или долгосрочно. Вместо того, чтобы собирать деньги на лечение одного ребенка, мы собираем деньги на строительство или функционирование целой больницы, где будут бесплатно лечить тысячи детей. Самый лучший пример — детский хоспис в Омске. Мы собрали 13 миллионов на его строительство, и теперь за Уралом появится первый детский хоспис, в котором каждый год 300 детей будут проводить последние месяцы или годы своей жизни без боли и мучений, а могли бы собирать на каждого из 300 детей, и хосписа так бы и не было. Да, мы потратили деньги — сотрудники фонда, журналисты, фотографы летали в Омск и обратно, мы оформляли документы и, собственно, сам процесс сбора средств. Но каждый рубль, который вы жертвуете нам в фонд, и который идет на нашу работу, приносит от пяти до 50 рублей фондам, которым мы помогаем. Да-да. Это как в притче с рыбой и удочкой. Мы как раз та удочка. Но когда я говорю «мы», то имею в виду не только сотрудников фонда, но и, конечно, всех вас, тех, кто жертвует деньги на работу фонда «Нужна помощь», ведь без ваших пожертвований наша работа была бы просто невозможна.

Я прошу вас совершить разумный поступок. Не эмоциональный, не под воздействием каких-то переживаний, вызванных историей про умирающего ребенка, а сознательный и рассудительный. Пожалуйста, потратьте две минуты и поддержите нашу работу. Оформите регулярное, ежемесячное пожертвование непосредственно на работу нашего фонда. Мы не просим вас жертвовать нам огромные суммы — полтора доллара или 100 рублей самая подходящая сумма. Огромные суммы складываются именно из таких вкладов. Уже сейчас тысячи людей жертвуют нам ежемесячно по 100 рублей, и это позволяет нам достигать огромных результатов, но мы хотим большего, мы хотим помогать большему числу людей и мы призываем вас сделать то же самое — оформите регулярное пожертвование. Нам очень и очень важно, чтобы вы понимали, что эти деньги помогут нам помогать другим. Нам важна ваша осознанная поддержка.

ПОДДЕРЖИТЕ НАС. И ВМЕСТЕ МЫ ПОМОЖЕМ 50 ТЫСЯЧАМ НУЖДАЮЩИХСЯ УЖЕ К ЭТОМУ НОВОМУ ГОДУ

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

В любой момент вы сможете отписаться от ежемесячного пожертвования. И, разумеется, каждый месяц мы будем присылать вам отчет о том, что сделали и кому помогли.

Работает эта система с любой банковской картой Visa или Mastercard, выпущенной в России или за рубежом, не важно. А вот с картами Maestro, увы, — нет.

Пожалуйста, сделайте это прямо сейчас. Поддержите нас. И вместе мы поможем 50 тысячам нуждающихся уже к этому новому году.

И еще одна просьба. Если вы не решились оформить пожертвование или просто не имеете такой возможности, пожалуйста, расскажите об этой возможности своим друзьям. Если у этого текста будет тысяча репостов, если его увидят десятки тысяч пользователей «ВКонтакте», «Одноклассников», Google+ и Facebook, то мы сможем оказать больше помощи, принести больше пользы, добиться больших результатов.

Спасибо вам за поддержку, мы вас не подведем.

С Новым годом!

Оригинал

Промозглым осенним вечером я долго ехал по пробкам на московскую окраину. Остановившись во дворе рядом с одной из многоэтажек района Бибирево, сверился с навигатором. Всё точно. Вот тут, между подъездом и мусоропроводом, есть маленькая дверь в техническое помещение без окон. Полтора этажа наверх по лестнице, пригибая голову, чтобы не стукнуться о нависающий потолок, и я очутился в центре помощи пережившим сексуальное насилие «Сёстры». Большая женщина в теплой накидке, широких очках и с собранными в пучок волосами, встретившая меня, — директор центра Мария Мохова.

Мария — удивительный человек. Конечно, так пишут про каждого человека, но Мария — УДИВИТЕЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Она не воюет с международным терроризмом, торговлей оружием и наркотиками, но порок, с которым она сражается, на самом деле, точно также уносит тысячи жизней по всему миру. Разница в том, что Мария одна из немногих, кто ведет борьбу с домашним насилием в России. И еще в том, что помогают ей в этой войне не многомиллионные государственные дотации, а несколько сотен неравнодушных жертвователей.

Каждую секунду своей жизни Мария посвящает тем, кто пострадал от «домашних тиранов». На работе, в маленьком офисе, который сама Мария называет «на теплотрассе», а еще по вечерам и выходным, годами без зарплаты.

Она — против целой вселенной: равнодушных ментов, отказывающихся принимать заявления о насилии, самоуверенных самцов, твердящих: «Сама виновата, что тебя изнасиловали», тысяч и десятков тысяч насильников, каждый день ломающих жизни молодых и старых, богатых и бедных, женщин и мужчин и даже детей…

Из центра «Сестры» нам, в фонд «Нужна помощь» написали в последний момент, без особой надежды на спасение. Сотрудники центра долгое время не получали зарплату, задолженность перед городом за коммунальные платежи и аренду помещения была огромной. Денег даже на печенье к чаю к моему приезду смогли найти с большим трудом. Всё надеялись, что смогут вытянуть своими силами, но не смогли.

Но телефон горячей линии для пострадавших от насилия не переставал работать ни на один день. И это заслуга Марии.

Во второй раз я приехал в центр «Сестры» с журналистом, в третий и четвертый раз — тоже. И каждый раз, из раза в раз, Мария переживала вместе с нами все ужасы рассказываемых ей историй. Представить себе не могу, каково это — жить и каждый день пропускать через себя истории о том, как отчим насилует свою падчерицу, как муж бьёт свою жену, как сын мутузит мать, слушать истории человеческой боли, безысходности, одиночества, страха. Каково это быть последним лучом света для тысяч потерянных и одиноких, слабых и забившихся в угол? Какой бронёй должно быть покрыто человеческое сердце, чтобы вынести эту боль?

Защитная реакция — естественный процесс в таких случаях — возникает у большинства людей. Профессиональные врачи не испытывают страшного горя по поводу смерти пациентов, профессиональные следователи спокойно смотрят на трупы убитых людей, а для многих благотворителей боль их подопечных — это лишь проблема, которую надо решить, но не человек за ней.

Мария не отстранилась от своих подопечных, не выстроила между собой и ими стену. Каждый день и каждую историю она переживала вместе с теми, кого предстояло спасать. Каждый день, до дня своей вынужденной отставки с поста директора центра «Сестры».

Моя подруга Катя Гордеева обладает магической способностью — она может по голосу услышать, что человек тяжело болен. И вот, взяв у меня телефон Марии для подготовки материала о домашнем насилии, через несколько минут Катя перезвонила мне и рассказала, что Мария больна, и ей срочно нужна помощь. Больна страшно. Раком. Катя просто поняла это по голосу и спросила напрямую — Мария, что с вами? Вы больны?

И Мария рассказала. Рассказала то, что не рассказывала почти никому. Рассказала про то, как её в Москве с гинекологическом онко-диагнозом, повлекшим за собой урологические осложнения, от урологии лечат в одной больнице, а от онкологии — в другой, и как опухоль придавила мочевыводящие каналы, и ей приходится ходить с внешним мочесборником, как не хотела никого тревожить, а когда стало совсем плохо, просто уже не смогла никого попросить о помощи… И заплакала, когда уже я напрямую спросил: «Можно мы вам поможем собрать денег на лечение?».

«Конечно можно, Митя. Ведь так не хочется остаться…» — и через паузу сказала «инвалидом», но мы ведь оба поняли, что значила эта пауза. Так не хочется умирать. Вот что это значило.

Мария больше не работает. Потому что не может. Болезнь такая страшная и такая сложная, что из центра «Сестры» пришлось уволиться. А это значит, что маленькой зарплаты, которую и раньше подолгу не выплачивали, и которой не хватало на достойное существование, теперь нет вовсе.

В прямом смысле слова — нет денег для того, чтобы поесть. Нет денег для того, чтобы сделать анализы, купить жизнеподдерживающие препараты, нет денег, чтобы просто вызвать машину и поехать в больницу — проходить девятый (!!!) курс химиотерапии, после которого можно будет говорить о лечении за границей, на которое тоже нет ни копейки денег.

Наш фонд спас центр «Сёстры» от закрытия, мы собрали деньги на оплату аренды помещения, возмещение долгов и зарплаты сотрудникам. Как-то Мария позвонила мне и сказала: «Митя, у нас снова все работает, снова всё получается! Спасибо вам огромное, у нас появилась вера в то, что мы нужны, появилась вера в то, что мы сможем выстоять, снова появился смысл жизни! Теперь так хочется жить и работать». И после этого заболела.
Мы обязаны спасти Марию Мохову. Мы обязаны спасти её не только потому, что она за свой многолетний трудовой путь спасла тысячи жизней, а потому что она — наш генерал в борьбе с насилием, она наша путеводная звезда. И без нее мы просто не сможем дальше идти вперед.

2651512

ПОМОЧЬ МАРИИ ПОБЕДИТЬ РАК

01 декабря 2016

О Путине и НКО

Суть в том, что денег нету совсем, и социальные обязательства государство частично пытается переложить на НКО. Это очень разумный и правильный шаг, в сложившейся конъюнктуре, вызванный, к сожалению, тяжелейшей ситуацией в стране и тем, что государство в реальности не способно полностью выполнить все свои обязательства.

В США, к примеру, это поняли довольно давно, и именно поэтому там огромное количество социальных функций государство не выполняет вообще, а выполняют НКО всех мастей.

Грубо говоря, государству проще поддержать организации, которые будут помогать людям, чем самостоятельно помогать каждому человеку. Мы этот подход продвигаем уже несколько лет.

В перспективе перекладывание социальных функций на НКО ведет к развитию гражданского общества, увеличению роли НКО, повышению самосознания, уменьшению патерналистских настроений у общества, повышению конкуренции между поставщиками социальных услуг, а значит и качества этих услуг. ну и так далее. Одни плюсы вижу.

Как это будет реализовываться «на местах» — скорее всего плохо, как это обычно бывает. Импортозамещение вам как пример. Главное, что это заявление — возможность, которой всем общественным организациям стоит воспользоваться. Многие годы власть не обращала внимания на НКО и особо не поддерживала их работу никак, кроме грантов. Такие слова от руководителя (на самом деле руководителей, потому, что все высшие чиновники в последнее время занялись этой темой) государства — означают изменения отношения государства к работе НКО.

Что же до конкретных плюсов, то теперь значительно легче будет прийти к любому чиновнику и требовать от него поддержки для НКО, пеняя на то, что Путин в послании этого от чиновников напрямую потребовал сам.

И, умоляю, не надо писать, что я продался Путину, отрабатываю грант, надеюсь на то, что мне дадут денег или еще что-то. Тошно от этих комментариев. Я комментирую новости про сферу в которой работаю.

Оригинал

Как не допустить, чтобы в конце жизни любой из нас оказался в беспомощном состоянии? Как сделать так, чтобы наши близкие не стали заложниками в своем собственном теле: отцы, матери, бабушки и дедушки? Как сделать так, чтобы их старость прошла с достоинством? Как сделать так, чтобы не пришлось умолять бездушных врачей о визите, как о подачке? Как сделать так, чтобы не пришлось покупать элементарные средства реабилитации на собственные деньги, которых никогда нет? Как сделать так, чтобы в тебе до конца видели человека? Как сделать так, чтобы ты сам чувствовал себя человеком до конца?

2634394
Фото: Дмитрий Марков для ТД 

Рожай много детей, чтобы не остаться одиноким в старости

Надежда давно уже умерла, много лет назад. У Раисы Константиновны остались только Вера и Любовь. Да как сказать — остались. Вера живет далеко от матери и никакой заботы о 78-летней старушке не проявляет, а Любовь — не бросила.

Любе под 50. Летом работает «тяпочкой» в поле за 600 рублей в день, а зимой сидит без работы. Ухаживает в меру своих сил за парализованной матерью. Единственная ее опора в прямом и переносном смысле.

Люба бросила пить. Находясь на дне, без работы и денег, без перспектив и помощи, да еще и с парализованной матерью на руках, не каждый сможет такое сделать. Вернее, почти каждый не сможет. А Люба смогла. Продержалась бы подольше! По ее лицу видно, что пила она почти всю жизнь, но точно так же видно, что сейчас она в завязке.

Люба оформила матери инвалидность. Раиса Константиновна парализована с 2015 года, но сразу после удара она еще могла говорить и что-то видела. Это сейчас старушка не видит, не слышит и, похоже, ничего не понимает. Во всяком случае не на всякое обращение она реагирует хоть каким-то движением или взглядом стеклянных и очень усталых глаз.

Возможность обслуживать себя самостоятельно она потеряла, и сразу же потребовался уход. Одна пачка подгузников сколько стоит? А их Раисе Константиновне нужно несколько в день. Где взять, если не оформлена инвалидность? Вот Люба и оформила. Отвезла мать на комиссию. И всего-то через 16 месяцев после травмы государство начало помогать. Если бы не Любовь, не помогло бы никогда — кому есть дело до старой парализованной бабки?

2634420
Фото: Дмитрий Марков для ТД. Раиса Константиновна и Люба, мать и дочь, проживающие в ветхом, полуразрушенном доме

Сразу после того как Раису Константиновну разбил удар, терапевт Морковкина приехала по вызову. Да вот незадача, даже давление не измерила старушке, которая предположительно перенесла инсульт. Просто сказала: «Да-а-а-а, с головенкой у нее бо-бо», — и ушла. Ни госпитализации, ни «Скорой помощи». Ничего. Так никто и не знает, какой у Раисы Константиновны диагноз. То ли инсульт, то ли микроинсульт. А может, вообще что-то другое.

Лечат ее цитрамоном и анальгином. Во-первых, потому что нет диагноза и никаких назначений врача, а во-вторых, потому что нет ни копейки денег. Вообще. Так вот, когда Люба отвезла мать на комиссию по инвалидности, там ее тоже никто осматривать и диагностировать не стал — не их это дело. Их дело сказать — инвалид человек или нет. Печать поставили и отправили обратно домой.

Люба поклеила обои. Сказать, что Раиса Константиновна с Любой живут в ужасающих условиях — это ничего не сказать. Чтобы попасть в старую покосившуюся мазанку, надо сначала пройти через груду хлама по маленькой тропинке, да еще умудриться не быть растерзанным грозным псом. Любовь во время нашего визита заталкивает собаку в будку и закрывает ей выход своим задом, как заслонкой, присев на корточки. «Проходите скорее, я держу!» — кричит.

Вещи оставить лучше на улице, перед входом, а внутрь дома обязательно надо заходить в халате, перчатках и бахилах. Избушка маленькая снаружи, а изнутри сжимается еще больше, окружая гостя своими внутренностями, и становится похожа на нору или гнездо. Темно, затхлый воздух, грязно так, что на полу среди хлама сразу же натыкаешься на множество вещей — бритву, ручку, батарейку. Везде что-то развешано — шампур, чашки, ковшик, кепка, тряпка.

Прошу показать холодильник, и что мама с дочкой едят. В ответ Люба демонстрирует пакетик с тремя дошираками, висящий на вбитом в потолок гвозде.

На столе стоит газовая горелка с подключенным баллончиком. На нем Люба готовит маме кофе «три в одном». Света в доме нет. Газа нет. Тепла нет. Воды нет. Нет холодильника, телевизора, плиты, рукомойника, туалета. Ничего нет. Только горы хлама.

В единственной комнате две кровати. Одна — Любина. В обшарпанном углу, продавленная, закиданная грязными тряпками и с ватником вместо одеяла. А другая — Раисы Константиновны, застеленная, с подушкой, с одеялом. Над кроватью поклеены голубые обои — «чтобы маме было посветлее».«А еще, чтобы уютнее ей было, я окно помыла, ведь раньше вообще было черным, и никакого света не проходило», — говорит Любовь.

Сам дом тоже чужой, документов на него нет. «Дом принадлежит «соловью»», — объясняет Люба, а у Раисы Константиновны есть свой, через пару кварталов. В нем живет ее сын. Он же отнимает у парализованной матери пенсию. Приходит, избивает мать и сестру, отнимает пенсию и пропивает ее.

Дом Раисы Константиновны больше. Целых три комнаты. Но он тоже завален мусором сверху донизу. Обогревают его раскаленными докрасна электрическими тэнами, лежащими на кирпичах. Тэны напрямую подключены к розетке голыми проводами. В первой же комнате — заваленный бутылками стол. Около него на диване спит пьяный сын Раисы Константиновны Александр. В соседней комнате громко храпит его племянник с какой-то девахой. Спят прямо в одежде на полу. Он на спине, а она у него на груди. Романтика.

2634428
Фото: Дмитрий Марков для ТД. Слева: Александр, сын Раисы Константиновны, проживает в доме матери и устроил из него притон для деревенских алкоголиков. Справа: Друзья сына объясняют, что устали в процессе ремонта комнаты и решили отдохнуть

«Саша, Саша, вы когда мать домой обратно впустите?» — спрашивают бравые сотрудницы патронажной службы. Из-под одеяла появляется мятая и пьяная морда, которая, изъясняясь исключительно матом, начинает прогонять нас из дома. «Я, б***ь, тут ремонт сделаю, щас, только водки найду, пошли н***й отсюда, идите к черту».

У Раисы Константиновны был еще один сын, он умер. Третий сын живет где-то в далекой деревне и, наверное, не отличается от остальной семейки, еще один сидит в тюрьме. Всего Раиса Константиновна родила семерых. Трех дочерей и четырех сыновей.

«Мы ее моем, переодеваем, привозим ей продукты, помогаем как можем, — рассказывают сотрудницы патронажной службы. — Но дела до нее никому, кроме Любы, нет. Ни государству, ни социальным службам, никому. Коляску инвалидную два года ждем, так и не выдали». Конечно, правильно было бы забрать одинокую старуху из нечеловеческих условий в дом престарелых, да только умрет она там моментально. Ведь там до нее — парализованной, глухой, слепой и немой — никому дела не будет. А тут хоть Люба старается изо всех сил. Обещает, что силой будет отстаивать следующую пенсию и на нее сразу свет проведет в их с матерью берлогу. Только бы получилось…

Делай добрые дела, и тебе воздастся
Чего скрывать, очень многие творят добро для того, чтобы загладить ошибки прошлого перед неизбежным судом в будущем. Не знаю и не стану утверждать, что Сергей Сергеевич Ловцов, 1946 года рождения, руководствовался альтруистическими или же, наоборот, эгоистическими соображениями в своей жизни, но судьба его сложилась таким образом, что много лет он был единственным человеком, который ухаживал за своими парализованными родными — сначала братом, потом матерью. А теперь парализован сам и навсегда прикован к кровати. Ноги почти не работают — паралич нижних конечностей.

С самого детства Сергей Сергеевич был одиночкой и почти не общался со своими сверстниками. Иногда, по словам Ловцова, он, пытаясь завязать дружеские отношения, ходил на танцы, но заканчивалось это лишь тем, что «товарищи» постарше мутузили его, чтобы покрасоваться перед девчонками. Шли годы, и Сергей Сергеевич остался совсем один, без жены, детей и матери. Некоторые родственники уехали в Германию еще в восьмидесятых, но связь пропала очень быстро.

Недостаток общения со сверстниками Сергей Сергеевич компенсировал саморазвитием. До сих пор его главные страсти в жизни это театр, балет и книги. Маленький дом Ловцова, расположенный в центре города Маркса Саратовской области, полон всевозможной литературы — на прикроватной тумбочке лежат два тома из собрания сочинений Чехова, по стенам ровными рядами выстроились книжные полки.

— Я раньше на развале с рук покупал, все, что находил, нес домой, — рассказывает прикованный к кровати старик, увидев мою заинтересованность его библиотекой.

— А какая ваша любимая книга? — спрашиваю я.

— Много таких, самую любимую не назовешь. Художественную литературу люблю, историческую. Наверное «Чингисхан» Яна, очень уж красиво там все описано, — отвечает, немного подумав.

Признаться, я и сам люблю эту книгу.

Дом Сергея Сергеевича находится в центре города, но выходит он из него не часто. По праздникам сотрудницы патронажной службы отвозят его на инвалидной коляске в католический храм на службу, а в остальном Ловцов живет совсем один. Один-одинешенек. Один настолько, что завесил стены своей избушки множеством портретов. В комнатке около входа в деревянных рамках висят черно-белые портреты родных, а вокруг кровати и на кухне множество известных людей. Тут Пушкин с Есениным, Иоанн-Павел Второй и Феликс Дзержинский, пару которому на подоконнике в кухне частенько составляет кошка Машка, задумчиво глядящая через стекло на внутренний двор.

— Феликс-то ваш? — спрашиваю Сергея Сергеевича.

— Нет, это от отца осталось. Но я поставил, чтобы не так одиноко было.

Паралич разбил Сергея Сергеевича в феврале этого года. До того у Ловцова уже отказывала одна нога, но он продолжал ходить с палкой. Самостоятельно себя обслуживал, готовил пищу, прибирался дома, стирал. Но с февраля все изменилось кардинально.

— Я хорошо помню этот момент, — рассказывает Сергей Сергеевич. — Я у плиты стоял, и тут вдруг меня как дернет за ногу, ну я и упал. Попытался встать, но не могу. Еле дополз до телефона, чтобы в «Скорую» позвонить. Из больницы меня обратно уже привезли брат со своим другом. Еле дотащили до кровати. Повозились со мной, уложили на постель и уехали. И остался я один. Знаешь, каково это — остаться полностью одному в этой тишине, когда вообще никакого звука вокруг нет, а ты лежишь? Я в первый момент, когда один остался, такие чувства испытал, — знаешь, какой это психологический удар? Парализован, ни двинуться, ни ходить, ничего не можешь… Ты один лежишь, и тишина вот эта вокруг. О чем тут начнешь думать, когда такой удар получаешь?

Нет, он не сказал, о чем. Вздохнул и замолчал, так, что сразу стало понятно, что именно он имел в виду. Но вдруг продолжил.

— Ладно, чтобы отвлечься. Я хорошо помню, как я в театр ходил, вот сколько у нас театров хороших в России, а по телевизору не показывают. Я в Саратовский театр оперы и балета ходил, когда в Москву ездил, тоже в театр ходил, я и в Большой ходил. Все же доступно было! Вот посмотреть бы еще балет «Спартак» с Лиепой и Плисецкой… Они умерли уже, конечно, но вот бы по телевизору их показали. Или, может, купить где запись можно? Я же хорошо помню, хорошо помню, что все было доступно! Я все мог себе позволить. Вот приехал я как-то в Москву, пришел во Дворец съездов, я в таком восторге был! Помню, первый акт был балет, а второй — бал-маскарад!

2634422
Фото: Дмитрий Марков для ТД. Сотрудница службы помогает Сергею Сергеевичу бриться

Сергею Сергеевичу всего 70 лет, по матери он немец, родился в Поволжье. У него парализованы ноги, но разум остался совершенно чистым. Он с легкостью вспоминает важные для него моменты из жизни и с невероятной точностью и деталями, постоянно приговаривая «я хорошо помню», описывает их. В Германии люди с таким диагнозом посещают любой театр и любой балет. Было бы желание. Ну а в России Сергей Сергеевич — узник в собственном доме.

— А знаешь, что самое обидное? Я вот удивляюсь, какая жизнь дешевая была. Помню, когда во Дворце съездов в перерыве в буфет зашел, пирожки по три и по пять копеек покупал. А сейчас… А сейчас с этой пенсией ничего ведь не купишь. А мне не помешало бы винограду, яблок. Я фрукты в последний раз ел… даже и не помню, когда. Брат в начале лета привез яблоки, вот тогда и ел. Сейчас я себе покупаю только хлеб, мойву да лапшу. Остальное мне не доступно. Ни печенья к чаю, ни конфет.

Когда Сергей Сергеевич жалуется, он немного растягивает гласные в последнем слоге и говорит, как обиженный ребенок: «Фрукты я себе не покупааю. Ни печенья к чааю, ни конфееет». Говорит он это с такой горькой обидой, что с первой секунды общения чувствуешь, как в нем клокочет безнадежность, как его злит то, что он слаб и беспомощен.

— А вам можно сладкое? — по глупости спрашиваю я.

— Да не помешало бы!

Заметно заводясь, Сергей Сергеевич переходит на полтона выше и начинает говорить громче.

— Телевизор как включишь, а там постоянно реклама с объедаловкой. Понимаешь, я его включаю, любой канал, а там еду богатую показывают. Нет, ты знаешь, как это раздражает? Я любой канал включу, а там фильмы про сытую жизнь.

Вот Медведев сейчас говорил, что пенсии понижают, потому что надо помогать Сирии. А нам? Нам никто вообще не помогает. Почему? Знаешь, как это раздражает? Знаешь?

А про Сирию, ну что я про Сирию знаю. Знаю Дамаск, еще этот город, как его там, который осаждают сейчас… Ну, забыл как называется.

Сотрудницы патронажной службы просят Сергея Сергеевича не волноваться, но его это не успокаивает. Уже заведясь на полную, он продолжает, иногда срываясь на крик, изливать накипевшее.

— Знаю, что там повстанцы со всего мира, что у нас там аэродром, что наши солдаты там стоят, только знаешь, что я тебе скажу: слишком дорого нам это обходится! Мне за последние три месяца, представляешь, надбавку к пенсии снизили! У меня была надбавка 1500 рублей, а в прошлом месяце прислали на 700 рублей меньше, а в этом надбавку к пенсии прислали всего 140 рублей. Это как называется? Как такое вообще возможно?

В прошлом-то году я еще ходить мог, пошел в горисполком, хотел насчет крыши поговорить, она у меня протекает. А они мне единственное, что предложили — дом продать и переехать в пятиэтажку. А куда теперь мне в пятиэтажку? Чтобы вообще никогда на улицу не выйти, на коляске даже? Но крышу так и не починили. Из соцзащиты приходят два раза в неделю. Не бесплатно, конечно. Стоит это 300 рублей. Я хоть и одинокий инвалид, но бесплатного обслуживания мне не положено. Социальная работница врача не вызывает, я сколько ни просил, не приезжает на дом врач, а я же больной совсем.

Я бы если за матерью да братом не ухаживал, сейчас давно в Германии жил бы. Мне пастор предлагал давно помочь с переездом, да куда я теперь перееду-то? Уже не перееду никуда…

В какой-то момент силы у Сергея Сергеевича заканчиваются, и он перестает жаловаться. Наш разговор так и обрывается ни на чем. Сотрудница патронажной службы усаживает его в инвалидное кресло и, подвезя к окну, аккуратно намыливает лицо губкой. Сегодня день бритья. Аккуратно, всего один раз немного порезав, приговаривая: «Вы у меня как младенец сейчас будете», уверенными движениями она делает кожу покинутого старика розовой и чистой, вытирает ваткой с перекисью порез на лице, расческой утихомиривает разбушевавшиеся седые волосы и везет Ловцова на кухню обедать.

На прощание Сергей Сергеевич попросил прислать ему записи балетов на DVD, а я все не мог перестать думать о том, как хорошо было бы свозить его в театр, чтобы он хоть одним глазком посмотрел на свой любимый балет…

Будь значимой фигурой, чтобы в старости общество отблагодарило тебя
— А это кто бегает? — Тихим, хриплым голосом спрашивает с кровати в углу комнаты худая седовласая старуха с огромными слезящимися глазами, смотрящими прямо перед собой.

— Это твои, бабуль, правнучки.

2634424
Фото: Дмитрий Марков для ТД. Нина Кузьминична, учительница с 46-летним стажем. Прикована к постели с переломом шейки бедра

Нина Кузьминична не помнит ничего. Пыталась бы запомнить, но не может — короткой памяти на девяностом году жизни не осталось совсем. Долгой тоже не осталось, но что-то еще помнит, а настоящее вылетает из головы сразу.

Нина Кузьминична и ее покойный муж хорошо известны жителям Маркса. Он — работал в АТП, преподавал там устройство автомобилей, помогал всем с ремонтом, а она 46 лет и пять месяцев работала в школе учителем химии и биологии.

На черно-белых фотографиях из прошлого Нина Кузьминична выглядит красивой и счастливой. Вот она с учениками в школе. Дети окружили ее и смеются, она их обнимает и тоже улыбается. А вот она совсем молодая с мужем на берегу Волги в тени деревьев. Ее волосы покрывает платок, она в легком летнем платьице, на лице улыбка, а на коленях у отца сидит дочь. На третьей фотографии она с коллегами, уже строго одетая и повзрослевшая, но с неизменной улыбкой на лице.

Жизнь Нины Кузьминичны получилась длинной, и все это время она была человеком, которого в городе все знали и уважали. Обычно таких называют почетными горожанами, такими, как она, гордятся, иногда даже вешают портреты на доску почета.

Когда 6 января 2016 года Нина Кузьминична сломала шейку бедра, все уважительное отношение к ней испарилось. «Скорая помощь» отказалась ехать на вызов, объяснив это тем, что перелом не смертельный, а у них много других дел. В итоге из Саратова, за 60 километров, приехала внучка, которая все-таки настояла на вызове бригады. Когда же врачи приехали, они отказались грузить Нину Кузьминичну в машину. На носилках до машины ее тащили внучка с мужем. В больнице отношение тоже не поменялось. Нине Кузьминичне сделали снимок, подтвердили страшный диагноз — перелом шейки бедра — и отправили домой, не госпитализировав ни на один день.

Для большинства стариков этот диагноз звучит как приговор. Такой перелом очень болезненный и делает старого человека полностью прикованным к постели. Такие случаи чаще всего встречаются именно у пожилых, так что оперировать эти переломы не представляется возможным, и это в один момент делает старика прикованным к кровати до самой смерти.

До сих пор Нине Кузьминичне не дают группу инвалидности, а это значит, что не дают и индивидуальных средств реабилитации, таких как подгузники, ходунки, кресло-туалет, противопролежневый матрас, пеленки — ничего. Человек, который не может самостоятельно не только в туалет сходить, но даже повернуться на кровати, человек, который всю свою жизнь отдал государству и обществу, получает от общества удар под дых — лежи и подыхай.

— Что нам дало государство? — вздыхает внучка. — Да ничего не дало вообще. Только вот из школы каждый год приходят дети, их по разнарядке присылают, чтобы они незнакомой бабке цветочек подарили. А больше и не вспоминает государство о ней никак.

Все специальные средства реабилитации в доме от патронажной службы. Сотрудницы «Каритас», в отличие от бездушной государственной машины, пришли к Нине Кузьминичне через день после перелома, да так и остались. Теперь два раза в день, утром и вечером, помогают: меняют памперсы, помогают вставать с ходунками, перекладывают на кровати, помогают психологически и самой старушке, и ее родным. И будут делать так до самого конца.

Спасение утопающих — чьих рук дело?
Всемирно известный философ Питер Сингер в своей книге The life you can save описывает этическую и философскую проблему, с которой сейчас придется столкнуться каждому из тех, кто дочитал текст до этого места.

Сингер пишет:

Чтобы заставить своих студентов задуматься о том, должны ли мы помогать людям, нуждающимся в помощи, я предлагаю им представить, что по пути в университет они проходят мимо мелкого водоема. Однажды утром, рассказываю я им, вы заметили, что в воду упал ребенок, и он тонет. Вмешаться и вытащить его из воды было бы несложно. Однако в этом случае вы намочите и испачкаете свою одежду, а пока сходите домой переодеться, первая пара уже пройдет.
Я спрашиваю студентов: «Обязаны ли вы спасти ребенка?» Студенты единодушно отвечают, что они должны это сделать. Спасение ребенка намного важнее испачканной одежды и пропущенного урока, и эти вещи ни в коем случае не могут служить оправданием неспасения ребенка. Далее я спрашиваю: «А имеет ли значение, что мимо водоема проходили и другие люди, которые так же могли бы спасти ребенка, но не стали этого делать?» Нет, отвечают студенты, тот факт, что другие не стали делать то, что должны были сделать, не может являться причиной того, что я не должен делать то, что должен.
Когда мы выясняем, что обязаны спасти тонущего на наших глазах ребенка, я задаю вопрос: «Имело ли бы значение, если бы ребенок находился далеко, например, в другой стране, но ему так же угрожала бы смерть, и вы так же могли бы его спасти с не очень большими затратами и абсолютно без риска для себя?»

По сути, мы с вами находимся в той же самой ситуации. Мы с вами точно знаем, что прямо сейчас сотни тысяч парализованных и одиноких стариков по всей стране нуждаются в нашей с вами помощи. В этом нет никаких сомнений, вы только что прочитали истории некоторых из них.

Более десяти тысяч таких людей, как Сергей Сергеевич, Раиса Константиновна и Нина Кузьминична, находятся под опекой патронажной службы «Каритас» по всей стране. Десять тысяч человек в городах средней полосы России и в Сибири. Можем ли мы с вами им помочь? Конечно, можем!

Патронажная служба работает в десяти городах, и один день ее работы по всей стране стоит около 21 тысячи рублей. Думаю, что примерно столько тратит начальник из какого-нибудь министерства, чтобы купить себе билет в командировку в один из тех городов, где лежат эти самые старики.

Однако почти все мы можем оказаться в роли тех, кто «не прошел мимо водоема»: все мы можем спасти или облегчить человеческую жизнь, жизнь тех людей, которые могут просто-напросто умереть без нашей помощи. И это практически ничего не будет нам стоить: стоимость нового CD, рубашки или вечера в ресторане или на концерте может оказаться решающей в вопросах жизни и смерти.

Тут, как пишет Сингер в своей книге, возникает ряд вопросов, связанных с различными практическими трудностями. Например, можем ли мы быть уверены, что наши пожертвования действительно дойдут до нуждающихся в них людей? Не поглотится ли большая часть пожертвования административными расходами? Есть ли смысл в спасении жизней этих людей, пока проблема не решена в целом? На все эти вопросы можно ответить:

Да, помощь дойдет до нуждающихся людей, это гарантирует юридический договор между нашим фондом и службой «Каритас».

Нет, мы не откусываем ни рубля на административные расходы от собранных пожертвований.

И да, мы не решим проблему с одинокими стариками в целом. Мы лишь поможем тысячам из тех, кто нуждается в этой помощи. Но наши траты — ничтожны по сравнению с тем, насколько жизненно важны для этих стариков помощь и уход патронажной службы.

Это не касается меня
В завершение я хотел бы обозначить еще одну проблему. Как показывает практика и как показывают рассказанные тут истории, от такого ужасного конца не застрахован вообще никто. Даже если вы успешны, добры к другим, богаты и знамениты, востребованы обществом и имеете много родственников, в какой-то момент вы можете оказаться в одиночестве и без возможности самостоятельно сходить в туалет, душ или просто пообедать.

Решить эту проблему в целом очень сложно, но можно. Решение заключается в следующем — надо перестать думать, что это не касается лично вас. Когда мы будем жить в обществе, где ни один человек не пройдет мимо умирающего, тогда вы сможете быть уверены, что ваша старость будет достойной. Вы точно будете знать, что даже если что-то случится, вас поддержат, вас вылечат либо обеспечат надлежащий уход. Но пока что мы живем в таком обществе, где факт существования парализованной бабушки, живущей в мазанке без света, газа и тепла, не удивляет никого. И это нам с вами предстоит изменить.

Первый шаг к тому, чтобы изменить это общество, вы можете сделать прямо сейчас. Начните с себя. Поддержите работу службы «Каритас», которая помогает десяти тысячам лежачих больных ежегодно. Оформите ежемесячное пожертвование, даже на самую маленькую сумму, на 100, на 200, на 300 рублей. Такие деньги не станут весомой тратой практически ни для какого семейного бюджета, зато станут жизненно важным вкладом в дело спасения чьей-то жизни.

На сегодняшний день 165 человек уже оформили такие пожертвования. Средняя сумма их пожертвований составляет 465 рублей в месяц. Это позволяет нам собирать для патронажной службы 862 116 рублей в год, то есть примерно одну десятую от общего годового бюджета. Остального не хватает, и остальное мы должны собрать. Потому что если мы не соберем и если мы не поможем, этого не сделает никто.

Знаете, что надо сделать дальше? Полезайте в воду. Либо проходите мимо.

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Оригинал

Для любого инвалида, живущего в России, героизм — это просто встать с кровати и выйти из квартиры, ведь людям, получившим травму и ставшими инвалидами, или инвалидам от рождения почти никто не помогает осознать себя, почти никто не настраивает их на борьбу, на выживание, и самое простое, что они могут сделать — это просто оставаться дома. Это они и делают повсеместно.

Для любого инвалида, живущего в России, героизм — это просто выйти из дома, ведь в большинстве домов нет даже пандуса, чтобы по нему можно было съехать на инвалидной коляске, не говоря уже о том, что в большинство лифтов эта коляска не проходит, а многие инвалиды живут на последних этажах домов вообще без лифта.

Для любого инвалида, живущего в России, героизм — доехать от дома до места тренировки, ведь почти нигде в стране нет общественного транспорта, предназначенного для проезда инвалидов, а те малые крохи, что есть, лишь подтверждают своим количеством тезис об отсутствии транспорта. Попробуйте на коляске заехать в ПАЗик, в ГАЗЕЛЬ, да просто в  омский, хабаровский, екатеринбургский трамвай!

Для любого инвалида, живущего в России, героизм — это заняться спортом, ведь не всем здоровым людям просто заниматься спортом и достигать успехов, а уж людям с ограниченными возможностями, да еще в условиях, которые загоняют тебя в тупик везде и всегда, — одно слово — героизм.

И вот зачем, спрашивается, зачем прилагать такое количество усилий, быть героем везде и всегда, а на финишной прямой использовать допинг? Каким идиотом надо быть, чтобы соглашаться на использование допинга, который тебе дает тренер, в условиях, когда ты всю жизнь доказываешь, что можешь как все, и тебе не нужны поблажки, что ты равный, что ты сильный, что ты герой?

Кстати, именно по этой причине, не надо говорить «обычных спортсменов не жалко, а инвалидов — жалко». Не жалейте их, они всю жизнь доказывают и борятся за то, что бы быть равными, а не жалкими.

Я не знаю, принимали ли участники нашей паралимпийской сборной допинг. Если они это делали, то они полные дураки. Даже если в них его насильно засовывали. Это как с бюджетниками на выборах: дураки — те, кто голосует по указу начальства, а начальство заставляющее так голосовать за отгулы или под угрозой — подлецы, но давайте все-таки каждый будет отвечать за собственные поступки. Тренера, если они кормили наших паралимпийцев допингом — подлецы, а спортсмены — если принимали его осознанно — дураки.

Но, если честно, мне очень хочется верить, что они этого не делали, потому что я не могу поверить в то, что человек, будучи героем по-жизни, может стать жуликом.

Вот Владимир Бортко удивляется, как же можно человека «который сделал так много хорошего» (Сталина), считать тираном и подлецом. А я вот совсем не удивляюсь этому противоречию. Владимир Бортко тоже сделал очень много хорошего, снял фильм «Собачье Сердце», великий сериал «Идиот», прекрасные сериалы «Мастер и Маргарита» и «Бандитский Петербург», имеет заслуги товарищ Бортко, много хорошего сделал, но как человек, на мой взгляд, он подлец и негодяй. И нету никаких противоречий.

Всё очевиднее, что когда произойдет смена политического курса в стране, то первое, что необходимо будет сделать власти (!) — это уничтожить всю связь с советским политическим наследием и попросить прощения у собственного народа (в первую очередь) за злодеяния советской власти. Пока этого не произойдет, пока мы не расквитаемся с этим позорным наследством, шлейфом бесчеловечности, ненависти, боли и страданий, ни одного шанса на светлое будущее у нашей страны нет.

Сталин — это тот же Гитлер. Нельзя утверждать, что один был лучше или хуже другого. Они оба были хуже. Просто при одном жили наши родители и деды.

Быть сталинистом — позорно. Каждый, кто гордится тем, что он сталинист, гордится, к примеру, тем, что Сталин расстрелял 300 прославленных в лике святых на Бутовском полигоне (там вообще было расстреляно больше 20 тысяч человек, но 300 сейчас прославлены в лике святых). Я намеренно не пишу о смертях в лагерях, о тех, кто погиб на войне из-за бездарных приказов Сталина, и о прочих позорных страницах нашей истории. Все эти доводы известны и неоспоримы. Просто мне кажется, что если Сталин расстрелял 300 святых, то солидаризироваться с ним может только дьявол.

Быть коммунистом — стыдно.

Ничего хорошего в Советском Союзе не было, не нужно рассказывать нам истории о своем счастливом детстве, дешевой колбасе и поездках в санатории.

То хорошее, что было, — создавалось на крови, на костях, ценой миллионов уничтоженных жизней наших сограждан. Если для вас ничего не значит чужая жизнь, значит, вы изверг и подлец.

Очевидный вопрос, который сразу зададут в комментариях: «А что, неужели нету дел поважнее, чем Ленина похоронить, да с призраками прошлого воевать?» Выходит, дорогие друзья, что нету дел важнее. Потому что, если у твоего дома гнилой фундамент, то построить на нем что-либо крепкое не выйдет.

Без слез и переживаний. Максимально сухо и только фактами. Митя Алешковский рассказывает о лежачих инвалидах прикованных к кровати до конца жизни

Каждый мог получить трубой по голове

2 мая 2012 года в сибирском городе Ишиме семья Галицыных, как и все жители России, отмечала майские праздники.

«Ну не сказать, что мы именно первое мая отмечали или День весны. Все отмечают, и мы отмечали — рассказывает Татьяна Галицына — Сидели семьей. Дочь приехала, сестра мужа, ну и, конечно, сам Володя».

Володя (Владимир Петрович Галицын, 1962 года рождения) — красивый, здоровый мужик, в прошлом учитель физкультуры. В восьмидесятых носил лихую прическу, имел атлетическое телосложение, любил работать с детьми. Женился на Татьяне, с которой познакомились еще в школе, где она училась в «Б», а он в «А» классе. Вместе живут 31 год.

Тогда, второго мая, Володя после обеда вышел покурить за ограду своего одноэтажного дома.

«Сосед мимо проходил, мой пошел с ним посидеть, выкурить сигаретку, — вспоминает Татьяна. — Через несколько минут подошел еще один. Я вышла и позвала Володю вернуться за стол, еще не успели торт съесть и чай выпить. Иди обратно, говорю, семья ждет».

В следующий раз Татьяна увидела мужа уже с проломленной головой и в состоянии глубочайшей комы.


руководитель патронажной службы в Ишиме Ирина Латынцева и Владимир Галицын
Фото: Дмитрий Марков для ТД 

Как установило следствие, соседи зазывали Владимира Петровича с собой выпивать, но тот, отказавшись, повздорил с ними и пошел домой к семье. В этот момент его ударили по голове тупым предметом (предположительно, железной трубой) и нанесли тяжелейшую черепно-мозговую травму.

«Он не ожидал никакой опасности, это же наш сосед, свой человек. Ну поругались, что-то там друг-другу наговорили, но он же свой, — глядя в пол, рассказывает Татьяна. — Развернулся и пошел домой, а тот его со спины, да по голове…»

Состояние Владимира было настолько тяжелым, что 24 дня после нападения он находился в состоянии искусственной комы, пока местные медики не решили избавиться от бесперспективного больного.

«У них какой-то свой норматив, так мне объяснили в больнице, — говорит Татьяна, — нельзя занимать койку в реанимации больше 24 дней. Так и сказали, — если хотите продлить его пребывание в коме, платите. Я даже не спросила сколько. Наверное, если бы спросила, они бы мне назвали точную сумму. Но я не спросила. А когда его начали выводить из комы, то случился апаллический удар, и он, ну как бы это объяснить точнее, завис между комой и жизнью».

Вот уже три года Владимир полностью парализован и прикован к кровати. Ноги и руки стали худыми как спицы, только кожа да кости, живот впал, из носа торчит тонкой трубочкой зонд для кормления, в шее трахеостома, у кровати медицинский отсасыватель. В лежачем больном с трудом можно узнать былого красавца с семейных фотографий. Иногда Владимир начинает кашлять и задыхаться, тогда Татьяна с мастерством бывалой медсестры включает прибор и помогает мужу избавится от мокроты, которая не выходит из легких. Нижняя губа закушена, волосы стали редкими и короткими, двигаются у Владимира только глаза.


Фото: из личного архива
Владимир Галицын с женой (слева) и дочерью (справа)

«Я не знаю, видит ли он меня и слышит ли, но я всегда с ним разговариваю как с человеком. Да, Володенька? Да?» — говорит Татьяна громко, наклонившись к кровати и смотря мужу прямо в глаза. Владимир моргает два раза, потом один, потом зрачки начинают ходить из стороны в сторону.

«Когда нас из больницы выписали, то отправили в интернат. Он там еще 22 дня пролежал, я к нему приезжала постоянно, но заботы о нем там не было никакой. Он лежал в общей палате с другими таким же больными, и ухаживали за ним лишь изредка. Тогда я поняла, что надо забирать мужа домой. Но как!? На чем он будет лежать, как он будет есть, как его мыть, как ему ходить в туалет? Этого я ничего не знала и не умела вообще.

Я была в трансе, я была совершенно одна, мне было очень страшно, я не понимала, что мне делать, куда идти, — рассказывает Татьяна о времени после нападения на мужа. — Я не понимала, кому мы нужны, кто нам поможет. Друзья, у которых тоже лежачий родственник есть, рассказали про патронажную службу «Каритас», ну я и позвонила. А там уже меня обучили и как Володеньку переодевать, как его кормить, как мыть, они меня все время поддерживали, успокаивали, кровать с матрасом привезли, помогают подгузниками и пеленками. А отсасыватель мы сами купили».

В комнате у Владимира и Татьяны все оборудовано по правилам: к многофункциональной кровати для облегчения ухода за больным можно подойти с нескольких сторон, зонд для кормления Татьяна меняет регулярно, пролежней у мужа нет, в момент моего посещения Татьяна как раз заканчивала его мыть.

«Его если вечером помыть и теплые носочки на ноги надеть, он лучше спит, почему-то ему больше нравится так», — объясняет ушедшая с работы и полностью посвятившая себя заботе о муже Татьяна.

Укрыв Владимира до самого подбородка, жена оставляет его неподвижно лежать на кровати. А на полу, словно издеваясь, потягивается и извивается пушистый кот. Из края глаза у Владимира медленно стекает слеза, но Татьяна, заметив неладное, немедленно вытирает мужу лицо.


Татьяна и Владимир Галицыны
Фото: Дмитрий Марков для ТД 

Находится ли Владимир в сознании или нет, так до конца и не ясно ни медикам, ни жене.

Выходя из дома Галицыных, смотрю на улицу. Вот тут Владимир курил с соседом. Вот там, через дом, этот сосед жил. Сейчас-то он в тюрьме, присудили ему три с половиной года и пятьсот тысяч возмещения. Три года срока уже прошли, скоро он выйдет на волю и снова станет жить в соседнем доме. Снова будет ходить мимо окна комнаты, в которой лежит искалеченный Владимир. Полмиллиона рублей, конечно, не вернул. Работы и имущества у него нет, да и в тюрьме работать он отказался.

Смотрю на все это и понимаю, что у каждого есть такой сосед. Понимаю, что каждый мог покурить с ним в тот день. И каждый мог получить трубой по голове.

Сходить в туалет через полгода

В России на каждой улице и в каждом доме есть лежачий больной. Передвигаясь по Ишиму, можно выйти из одного дома и войти в соседний, и там обязательно будет подопечный патронажной службы «Каритас». На шестидесятитысячный Ишим в 2015 году патронажной службой оказана 1931 услуга. Первичных обращений — 506, повторных — 1040, выдано во временное пользование 135 средств реабилитации. Получается, что каждый шестидесятый житель Ишима — подопечный патронажной службы.

В России на каждой улице и в каждом доме есть лежачий больной

Одних только инсультов каждый год в нашей стране случается больше полумиллиона, а ведь еще есть пострадавшие в ДТП, еще старики, которые то тут, то там поскальзываются то на улице, то дома и ломают шейку бедра. Кому-то проламывают голову, кто-то ломает позвоночник на производстве или просто в подъезде.

Стыдно признать, но необходимо: когда инвалида выписывают из больницы, то, чтобы получить какую-либо помощь от государства, инвалид обязан доказать, что он инвалид. Как? Самостоятельно пройти медицинскую комиссию из нескольких врачей, которые определят, что ты действительно болен, действительно инвалид, первой (самой тяжелой), второй или третьей группы.

После комиссии необходимо оформить ИПР (индивидуальный план реабилитации). Это такой документ, в котором комиссия определяет, какие именно программы и средства реабилитации необходимы тому или иному человеку. Скажем, инвалидная коляска, складной пандус в подъезд, кресло-туалет, ходунки, трость. А если больной лежачий, то нужны подгузники, абсорбирующие пеленки. Но главное, нужна специальная кровать и специальный матрас, ведь если лежачий больной долгое время проводит на обычном диване, то у него быстро появляются пролежни, которые влекут за собой постоянную и мучительную боль. 

Чтобы получить какую-либо помощь от государства, инвалид обязан доказать, что он инвалид

Не менее стыдно и совершенно дико признавать, что даже после прохождения всех бюрократических условностей инвалид не сразу получает помощь от государства.

Во-первых, получить можно только то, что комиссия, состоящая из врачей, которые зачастую никогда не видели больного, определила в ИПР как средства, необходимые для реабилитации. Комиссия решает, два подгузника в день нужно человеку или три. Два раза в день он может сходить в туалет или три. Бездушное отношение доводят до запредельных высот, — одному больному, 49-летнему дальнобойщику из Омска Сергею Коротюку, которого я посетил позже, комиссия назначила как средство для реабилитации кровать, но не назначила матрас. Другой больной, Надежде Букреевой, которая парализована уже 18 лет, специальную кровать не назначили до сих пор.

Во-вторых, даже если дорогостоящая кровать или ходунки, трость, подгузники или кресло-туалет все-таки назначены комиссией, то получить их больной может не раньше, чем пройдет тендер на государственную закупку. Надежда Артемьевна Пестова, 1930 года рождения, жительница Ишима, ветеран труда, работавшая всю войну с 11 лет, раскладывает на коленях свои медали и поздравительные письма от президента, правительства и губернатора, в которых чиновники от всей души поздравляют женщину с праздником Великой Победы и благодарят за вклад в победу над фашизмом, и рассказывает мне, что, сломав шейку бедренной кости, она ждала элементарного кресла-туалета восемь месяцев.


Надежда Артемьевна Пестова
Фото: Дмитрий Марков для ТД 

Стыдно осознавать, что человек, отдавший всю жизнь на благо родины, от родины получает возможность сходить в туалет только через восемь месяцев после того, как стал недееспособным.

Но лежачие больные — это не только старики. В Ишиме я посетил молодого Азамата, единственного из всех, кому соцзащита предоставила кресло-туалет всего через месяц после того, как он попал в ДТП. Но это, скорее всего, по той причине, что в доме, где Азамат живет с отцом, а раньше еще и с женой (которая бросила его сразу после того, как он стал инвалидом), попросту нет ни душа, ни туалета. Удобства только  во дворе. Пытаюсь представить это себе. Зимой. В Сибири. Со второго этажа. Лежачему больному.


Фото: Дмитрий Марков для ТД 
Валерий Скоробогатов с супругой (слева) и с Ириной Латынцевой (справа) во время посещения патронажной службой

Еще я посетил 54-летнего Валерия Скоробогатова, совсем не старика. У него парализована половина тела, но он с помощью жены и сотрудников патронажной службы старается ходить с тросточкой по комнате.

Был и у 56-летнего Николая Николаевича Меньшикова, попавшего в аварию бывшего инженера дорожно-строительного управления.

— Его мне выдали «трупиком»,— рассказывает супруга Ирина Дмитриевна, — он не ходил, не поворачивался, ничего не делал, думали, что не долго проживет.
— Чего-чего?! — отзывается с кровати «трупик».
—Я с ним каждую ночь рядом сплю, его мою, переодеваю, ухаживаю за ним, вЫходила вот, начал говорить, — немного, правда. Не помнит почти ничего, не помнит, как в аварию попал, не помнит, что мать умерла, как он ее хоронил, я ему каждый раз заново рассказываю, он каждый раз переживает снова.
—Лучше бы побыстрее ехал, — раздается с кровати голос Николая Николаевича, — тогда бы не мучился сейчас. Тут хоть с ума сходи, не помню ничего. Да и вообще, ничего хорошего, короче, нету…


Николай Меньшиков с супругой
Фото: Дмитрий Марков для ТД 

Стыдно осознавать, что каждый шестидесятый житель Ишима месяцами ждет элементарной помощи от государства. Радость и надежду приносит мысль, что помощь все же приходит. И приносят ее две работающие в небольшом сибирском городе хрупкие сотрудницы патронажной службы «Каритас», — Ирина и Алена.

Только в рабочее время

В Омске на одной из улиц на первом этаже с 2011 года лежит парализованная Галина Тихоновна Пирогова, проработавшая 36 лет фельдшером в городской больнице. У Галины Тихоновны паркинсон и прогрессирующая мышечная атрофия. Из родственников в городе только  сестра с тяжелейшим онкологическим диагнозом, которая не в состоянии следить и ухаживать за Галиной Тихоновной, — себя бы спасти. Тело у Галины Тихоновны не слушается, мышцы почти не работают, голоса почти  нет, раздается только тихое посвистывание, иногда похожее на завывание. В однокомнатной квартире стоит кровать, привезенная патронажной службой «Каритас», рядом с кроватью — сиделка Маргарита от соцзащиты.

— А про кровать мы писали, но нам не дали, — говорит Маргарита.
— Почему не дали? — спрашиваю я.
— Что-то не так с документами.

Смотрю на индивидуальный план реабилитации с печатями и подписями членов медицинской комиссии. Галине Тихоновне кровать не положена, зато полагаются два подгузника в день. Пару лет назад, когда мышцы еще немного слушались, Галина Тихоновна с помощью Маргариты могла медленно ходить по комнате, сидеть, переворачиваться с бока на бок, вот  и не положена кровать. Но мышечная атрофия на то и прогрессирующая, что спустя несколько лет тело человека перестает быть активным и подвижным и полностью утрачивает способность двигаться.

— А вы с ней весь день? — спрашиваю у сиделки.
— Нет, я с 9 до 17. Так государство оплачивает. 141 рубль 96 копеек в час. А в 18 ей надо принять таблетки и поесть, к ней приходит еще одна сиделка, но уже за деньги. Это ей приходится из своей пенсии доплачивать. А еще скоро праздники новогодние, так я вообще работать не буду…
— Но ведь болезнь не уйдет, как же она тут будет одна?

В ответ сиделка разводит руками. Я ее понимаю, она не виновата в том, как устроено отношение системы к людям, она лишь винтик в этой системе.


Галина Тихоновна Пирогова и медсестра патронажной службы Нуриля Макзамовна
Фото: Дмитрий Марков для ТД 

Но представишь вот так себе, что где-то лежит одинокая женщина, которая больше половины суток совершенно одна, не имеет возможности ни позвонить, ни нажать на тревожную кнопку, которой, впрочем, нету и в помине. Женщина, которая старается много не пить, чтобы экономить подгузники, ведь государство посчитало, что ей, Галине Тихоновне, будет достаточно сходить в туалет два раза в сутки, женщина, которой государство не дает кровать, которую не берут в интернат, которая прожила долгую жизнь… а теперь может только мечтать о смерти. И наверняка мечтает, зовет, ждет, оставаясь каждую ночь в одиночестве в своей квартире.

Десять тысяч человечкских душ

Главное, что делают сотрудники патронажной службы «Каритас», — дарят надежду. Надежду на то, что, когда любого из нас настигнет несчастье, они придут на помощь. Если говорить сухо, то сотрудники патронажной службы обучают родственников уходу за лежачими больными, предоставляют им в аренду средства реабилитации — кресла-туалеты, кровати, матрасы и так далее, пока этого для них не сделает государство. Навещают больных, осматривают, консультируют. А если говорить не сухо, то они делают куда более важную работу, — вселяют надежду на жизнь. Подбадривают. На дают угаснуть жизни.

Патронажная служба «Каритас» работает уже десять лет. Работает она не только в Ишиме и Омске, а еще и в Калининграде, Санкт-Петербурге, Тихвине, Саратове, Волгограде, Челябинске, Барнауле и Новосибирске. В этом году добавились еще два города с символическими названиями — Маркс и Энгельс.

За год во всех центрах помощь получают около десяти тысяч человек. Десять тысяч таких как Галина Тихоновна и Владимир Петрович. Десять тысяч людей со своей личной историей, жизнью, надеждами и страхами. Десять тысяч человеческих душ. Живых душ. За 2015 год патронажная служба получила 25 тысяч обращений и оказала 36 тысяч услуг.

Новогоднее чудо

В 2015 году наш благотворительный фонд смог собрать более 55 миллионов рублей для помощи нуждающимся людям по всей стране. Так вот, я четко знаю, как работает мое слово. Я четко знаю, сколько денег я смогу собрать. Сколько просмотров, сколько перепостов в Интернете наберет этот текст. Я специально писал его максимально сухо. Без вздохов и слез. Чтобы рационального в вашем решении было больше, чем эмоционального. Спокойно и без паники, просто подумайте:

Целый год работы патронажной службы «Каритас» стоит чуть больше восьми миллионов рублей. Работа службы в 10 городах стоит 22 тысячи рублей в день. Уход за одним лежачим больным человеком обходится службе в  831 рубль.

Пожалуйста, поддержите работу патронажной службы. Из самых маленьких сумм складываются огромные результаты. В 2015 году среднее пожертвование для нашего фонда составило 735 рублей. А собрали мы больше 50 миллионов.

По статистике, если вы сделаете пожертвование и расскажете об этом в своих социальных сетях, то каждый четвертый из ваших друзей сделает то же самое.

Если вы оформите регулярное пожертвование, то с вашей карты каждый месяц будет списываться маленькая сумма, которая за год увеличится в 12 раз. А если таких как вы будет сто? тысяча? десять тысяч?

Перед Новым годом принято помогать, ведь это время счастья и чудес. Чудо произойдет, если мы сможем помочь всем этим людям. Сейчас. Сегодня. Если им не придется гадать весь год, найдут они деньги для помощи или не найдут.

Я очень прошу вас, помогите одиноким, больным, парализованным людям, которые очень нуждаются в нашей с вами поддержке для того, чтобы стать хотя бы немного счастливее. Таких людей тысячи по всей стране. О нескольких тысячах из них заботятся сотрудники патронажной службы «Каритас», и всем им вы можете помочь. Пожертвуйте прямо сейчас, не откладывая этого в долгий ящик, любую сумму и расскажите об этом своим друзьям. Сотворить чудо возможно. Все в наших руках.

С Новым годом!

Оригинал

СДЕЛАТЬ ПОЖЕРТВОВАНИЕ

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире