ababchenko

Аркадий Бабченко

15 мая 2017

F
2739978

Вчера в Авдеевке погибли четыре человека. Гражданские. Мария Дикая, Асланова Елена, Ольга Курочкина и Олег Борисенко. У Елены двое детей остались сиротами. Сын Артем сейчас в коме, с ранением в голову. И еще дочь Женя семи лет. Вчера вечером девочка бежала по улице и просила о помощи, кричала, что у мамы оторвана голова.

У Марии Дикой осталась дочь-сирота Саша четырех лет. Сейчас она живет у бабушки, квартира которой также частично разрушена ранним попаданием. Девочка сильно напугана и не разговаривает.
У семьи Ольги Курочкиной и Олега Борисенко сиротой остался сын. 

А на фотографии Зарина. Ей 10 лет. Ее вместе с семьей восьмого марта завалило в подвале в Зайцево. У неё теперь вообще нет дома. 
Мне глубочайшим образом плевать, сколько денег за свои хрущевки получат москвичи, кроме тех полпроцента, что выходили на марш мира, которые третий год старательно отворачиваются от войны, которую устроила их страна и усиленно не замечают вот эти вот убийства. 

Я вообще не понимаю — неужели вы и вправду не чувствуете, что митинг за свои районы около метро при полном, абсолютном равнодушии к убийствам — это… Черт, я даже эпитета не подберу.

Это допустимо только в том случае, если митинги против войны как минимум вообще не будут уходить с проспекта Сахарова — неужели это не чувствуется?
Это просто неловко. 
Фото Евгений Каплин

Российский фейсбук и заграница — вещи несовместимые. Нет, две недели — ещё туда-сюда. Но совмещать эти два совершенно перпендикулярных мира больше, чем на срок преодоления точки невозврата в восприятии реальности — уже не рекомендуется. 

Потому что… Ну, вот, живешь себе в обычном мире. Потом приходишь домой. Открываешь Фейсбук. А там люди уже какое десятилетие пытаются доказать самим себе, что они нормальные.  Каждый второй доказывает. 

Причем, самое главное в этом доказывании — не замечать войну. Вот война — она как-то сама по собе, а мы — хорошие. И это — уже само по себе. Это, конечно, основное условие. Потому что если его не соблюдать, то вся так усердно выстраиваемая теорема рушится. Сразу. 

Важнейшее из искусств — искусство быть посторонним. 

А когда говоришь — ребят, вообще-то, наша страна десять тысяч человек убила… Вы можете себе представить, сколько это — десять тысяч погибших? Вы можете хотя бы примерно представить, какого размера должен быть ров, чтоб закопать всех этих убитых нашей с вами страной людей? А теперь смело умножайте это на десять. Потому что у каждого были родители, семьи, дети, друзья. Каждый погибший — это еще десять человек его окружения. С оторванной душой. И это тоже уже — на всю жизнь. И это только в одной войне. В одной бывшей когда-то братской стране.

Вы представляете вообще, ЧТО мы наворотили? 

И, пацаны, честно говоря, на этом фоне меркнет теперь все. Вот, б****, вообще все. Даже все наши деды, какие бы подвиги они не совершили. 

Аааа, муждабаевщина, ехал не учи, хорошо поливать Россию из Праги…

Ну, да. Хорошо. Все лучше, чем пытаться доказать себе, что мы не при чем. И усердно осваивать «искусство вовремя уйти в сторонку». 

Двенадцатого августа тысяча девятьсот девяносто шестого года нас, сводный батальон 429-го мотострелкового полка, построили на плацу и, после прохождения торжественным маршем, отправили на взлетную полосу военного аэродрома «Моздок-7», чтобы посадить на вертушки и перебросить в Грозный, где началась мясорубка и блок-посты вторую неделю вырезались в окружении. Мы — девяносто шесть человек — хилым строем прошли мимо трибуны. Печатного шага не получалось. Было жарко и пыльно. Командир полка на трибуне. Два музыканта рядом. Барабан и труба. Играют «Прощание славянки».
Все это было так буднично, так неторжественно, так обыденно работал этот механизм по отправке людей на бойню…

На взлетке из прибывших из Грозного вертушек выгружали убитых людей в черных пластиковых мешках. Иногда одного-двух. Иногда пятерых. Иногда десятерых. И так не хотелось в эти вертолеты, чтобы через пару дней вернуться вот так же вот, завернутым вот в эти вот пакеты… В девятнадцать лет умирать плохо. Так это муторно. Так нудно. Так тошно. Нельзя так с людьми. Нельзя так с ними на рассвете жизни. В «Тонкой красной линии» есть одна замечательная фраза: «Мне всего девятнадцать лет, а мне уже так плохо». И это одно из лучших описаний войны.

Мне тогда повезло, я в тот раз в Грозный не попал. А обратно из нашего батальона вернулись сорок два человека. Вертушку расстреляли при посадке.

Солдат пехоты, махор, в российской армии девяностых в Моздоке — это вообще самое бесправное, бессловесное, рабское существо. Это было хуже зэка. Ты вообще никто. Твоя жизнь вообще ничего не стоит. Тебя даже в штатное расписание не удосужились записать. Ты даже не копейка, не полушка, даже не одна сотая копейки. Ты просто затерявшаяся в кармане табачная шелуха. Махра. Махорка. Пехоту по-другому никогда и не называли. Нами, мной, даже не расплатились за эту войну, так, просто достали из кармана вместе с мелочью, сдули — и все. Была шелуха, и нету. Даже имен не осталось. Только таблички на кладбище в Богородском. «Здесь лежит неизвестный солдат».
С тех пор эти две песни я не могу слушать.
Не могу слышать их физически.

От «Прощания Славянки» мне хочется только блевать. Никакой другой реакции у организма на эту песню уже не осталось. Лето, жара, выложенные рядком мешки с разорванными мальчишескими телами, полуголый солдат с ведром и тряпкой, смывающий с пола вертолета кровь, уходящий на взлетку наш сводный батальон и два вытягивающих душу музыканта на пустом плацу — барабан и труба…

А от «А значит нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим» — я впадаю в ярость. Да пошли вы на…, бухгалтеры х….. За ценой они, б…., не постоят. Опять готовы расплачиваться мной и моими детьми за свои ленточки, «Арматы» и парады. Опять готовы класть людей, как шелуху.
Нет, я понимаю, какой смысл Булат Шалвович вкладывал в эти слова тогда, при цензуре, когда надо было читать между строк, но слушать это теперь, сейчас — невозможно.

И я уж совершенно не представляю, как под эти песни можно весело отплясывать с гармошками и в маскарадных гимнастерках.
Не понимаю, как можно превратить эти миллионы смертей в такой вот полоумный шабаш.
С Днем Победы.

В рамках проекта «Журналистика без посредников»

Поучаствовать в проекте можно ЗДЕСЬ

Сегодня пять лет, оказывается. Когда-нибудь, когда можно будет не бояться подставить людей, я обязательно напишу об этом. Как мы пытались устроить русский Майдан. Шестого мая две тысячи двенадцатого. С палатками, с кострами. Ну, все как надо. Хотели выйти в Александровский. Понятно, что тогда уже все было проиграно, что Путин один черт стал бы царем, но… Черт его знает… Хотя бы попробовать надо было. Ну и, опять же, картинка красивая получилась бы — цезарь заезжает в Кремль, а тут мы. С плакатами. С палатками. С кострами. С факами. Голые жопы показываем. Может, помидором бы еще кто запулил.

Основной митинг «лидеры оппозиции» планировали тогда на седьмое. Вы чего, дураки штоле — сказали мы им. Кто вас седьмого куда выпустит. Инаугурация. Снайпера на каждой крыше будут. Весь центр перекроют. Пошли с нами шестого. 

А, спойлер, провокатор, предатель. Не слушайте его, он хочет крови. Ну, как обычно.

В итоге потом доперло. Решили выходить шестого. Но на Болотную.

Вы чего, дураки штоле, сказали мы им. Какая Болотная? Какой согласованный митинг? Вы зачем людей в западню ведете? Там все двумя батальонами перекрывается. Вы оттуда не выйдете уже. Пошли с нами на Манежку.

А, спойлер, провокатор, предатель. Не слушайте его, он хочет крови. Ну, как обычно.

В итоге пришло человек четыреста. Хотя придти хотели многие. Две-три тысячи записались. Этого бы хватило, кстати. Но — «мы сначала на Болотную, посмотрим, что там, а потом к вам на Манежку». Ну, понятно, с Болотной уже никто не вышел. Демушкин вот пытался пробиться к нам со своими бойцами, но их оприходовали еще в метро, даже не дав подняться на улицу. Демушкину ногу, кажется, тогда сломали.

В итоге вместо поддержки с Болотной приехали десять зарешеченных «Уралов» со взбешенными космонавтами. Не второй оперполк, какие-то отдельные. Особые. Специальные. Выскочили и сразу начали валдохать людей. Я увидел, как бьют Юльку, влез в кучу, мне кто-то просунул руку между ног, дернул вниз за мошонку, от офигивания я выпустил Юльку, повернулся, получил удар в лицо, сказал «ах ты п…!», получил удар в челюсть и по ногам и был препровожден в автозак. На этом мое участие в русской революции и закончилось.

Сама русская революция закончилась минут через двадцать — всех так же покидали по автозакам и развезли по обезьянникам.

В автозаке избили Низовкину со Стецурой. Сереге Константинову сломали палец.

Но выпустили нас быстро. В эту же ночь.

Идти было уже некуда. Все закончилось. На Болотной зажали, окружили, отвалдохали, остатки выдавили прочь от Кремля. Ну, предупреждали, что сказать…

Потом было болотное дело. Мы там проходили отдельной группой. Мое имя стояло первым в списке. Потом еще двенадцать человек. О том, что готовится второе дело, именно по Манежке, меня, как ни странно, предупредил человек, имевший доступ к материалам, ходивший на все акции протеста и митинги в майке «Богородица Путина прогони» и вообще бывший активным участником протеста. А сейчас полностью поехавший головой на почве Крымнаша, целующий Путина в жопу и призывающий мочить бандеров.

Кого-то я успел предупредить и люди залегли на дно. Демушкину не дозвонился. Серьезно прессовать его начали именно тогда, кстати. Посадили вот только сейчас. Еще у одного отжали бизнес, самого выдавили из страны. Отжимали показательно — с омоном, со штурмом, с экскаваторами, которыми же этот бизнес тут же и снесли. Еще на одного завели дело, но не посадили. Заводить отдельное новое групповое дело именно по Манежке не стали. Не резон.

Мне все это обошлось в ушиб правой ушной области (так, что ли, в справке о побоях было написано) ну и еще там пару гематом по ногам — и пятьсот рублей штрафа. Да-да. Пятьсот рублей. Ах, какое травоядное законодательство было в две тысячи двенадцатом году! Можно было организовывать революции и отделаться за это пятнадцатью долларами. Которые, кстати, я так и не заплатил. Хер им, а не штрафы.

Кстати, напоминаю — согласие есть продукт полного непротивления сторон. Непротивления. Противление, протест — может быть только не согласованным. «Согласованный протест» — это оксюморон.

Ну, закончилось все так, как и должно было. Реакция не заставила себя долго ждать. Всех попересажали, попереубивали, выдавили из страны.

В принципе, иногда я думаю, что и хорошо, что никто тогда не пришел. А то сейчас бы еще сидел. Как «организатор» уехал бы надолго.

Сейчас в Праге. Время от времени выпиваем тут с Андреем Барабановым. Узником Болотной.

Ну, проигравшим горе.

Нельзя было тогда проигрывать. Жили бы — ну, не то что в другой стране, но хотя бы оккупации Украины, скорее всего, не было бы. И рейс МН-17 по прежнему спокойно летал бы из Куала-Лумпур в Амстердам.

Ну, что сказать…

С пятилетием.

02 мая 2017

Что посеешь

Было время, когда я заходил в подъезд только по звонку домой, чтоб с той стороны кто-то проверил, чисто ли. Когда меня от метро до дома сопровождали люди, предложившие мне помощь добровольно, и я им за это безумно благодарен. Когда я не выходил из дома без бронежилета. Из дома. В Москве. В двадцать первом веке. Когда ночью, как полоумный, вскакиваешь с кровати и бежишь к глазку смотреть, кто там, потому что сработал лифт. Когда бейсбольная бита стоит у входа, рядом с рожком для обуви. Когда запоминаешь номера всех незнакомых машин, припаркованных во дворе. Когда, прежде чем выйти из дома, долго смотришь из окна, пытаясь понять, безопасно или нет. Когда тебе звонят и в истерике кричат в трубку: «ты что за машину мне продал, я только успел из гаража ваехать, как меня какие-то быки заблокировали, вытащили из машины и со словами «это не он» бросили на газоне»? Когда твою фотографию вывешивают в интернете вместе с твоим с адресом и предложением «зайти к либеральному ублюдку в гости». Когда на лестничной площадке натыкаешься нос к носу на двух амбалов, пытающихся открыть твою дверь. 

Я очень далек от идеи «подставь вторую щеку». 

И уж точно я не собираюсь все это забывать и прощать. 

Да, я хочу, чтоб жизнь этого ублюдка — активиста SERB Алексея Петрунько, который выжег Алексею Навальному глаз — превратилась в такой же ад. В какой они превращали мою. Чтоб он теперь тоже боялся заходить в подъезд. Чтоб по улице ходил только в натянутой на глаза кенгурухе, оглядываясь. И чтоб однажды он оказался в больнице с таким же выжженным зеленкой глазом. И с надписью на лбу «на людей нападать нельзя».

С каждым нужно разговаривать на его языке. На литературном русском нужно говорить с филологом. А с гопником нужно говорить на языке силы. Других, к сожалению, они не понимают. 

И не надо мне рассказывать, что тогда мы станем такими же, как они. Мы ни фига не такие же, как они. Мы не нападаем на людей, не выжигаем им глаза, не избиваем, не убиваем, не сажаем в тюрьмы, не репрессируем татар, и не устраиваем Сталинград в соседней стране. 

Это примерно то же самое, что африканскому студенту говорить, что он такой же, как и напавшие на него в подворотне фашики с битами — ну он же тоже дерется!

Мы — не такие же. Мы — защищаемся. 

И в этом — гигантская разница.

А распространение информации про недоноска, безусловно, приветствуется.

В оппозиционщину меня занесло ну лет уже наверное десять как. И все эти десять лет я слышу одно и то же. Но вот сейчас эта фраза раздражает просто уже невозможно как. Вот обожгли глаз Навальному, обожгли глаза активистке «Яблока», облили зеленкой даже мурзилку Варламова, координатора групп против сноса, девушку, четверо избили в подъезде.

И тут же по сетям — «Куда смотрит милиция?», «Почему не реагирует государство?», «Где следственный комитет?»

Блин, друзья, вот вы правда так еще и не поняли, куда смотрит милиция и почему не реагирует государство?

Вот вы правда еще не поняли, что это только начало? Что используются лишь те методы, которые позволяют сдерживать ситуацию? Если для сдерживания достаточно просто запретить митинг — запретят митинг. Если уже недостаточно — плеснут зеленкой или дерьмом. Если и этого мало — изобьют в подъезде. Мало — проломят голову. Опять перестало действовать? Расстреляют. Перестанет сдерживать и это — введут танки.

Вот вы правда этого так еще и не поняли?

Хотите жить в этой стране, пытаться противостоять власти и иметь хоть какое-то ощущение хоть самой призрачной безопасности — в багажник дробовик, в квартиру нарезную «Сайгу», в подмышечную кобуру Т-12, и баллончик с перцовым газом на ремень.

И забудьте, блин, уже про милицию и государство.
Оно куда надо смотрит.
Оно — руководит.

На марш против нападения их страны на Украину вышло — ну, возьмем по самым максимальным оценкам — сто пятьдесят тысяч человек. «Белый счетчик» говорит двадцать шесть, но Бог с ним, пусть будет максимум из озвученных. Когда никаких репрессий не было. Когда за это не увольняли с работы. Не расстреливали. Не ссылали на Колыму. Когда все, что нужно было сделать — это просто встать и доехать на метро до проспекта Сахарова. Просто оторвать задницу и доехать. И сказать: «Нет. Не от моего имени».

Это смогли сделать сто пятьдесят тысяч человек.

Численность населения Москвы — примерно двенадцать миллионов четыреста тысяч. Хотя, по предположениям, на самом деле больше, около пятнадцати. Ну, ок, пусть будет так. Двенадцать с полтом.

Росстат нам говорит, что соотношение граждан, не достигших трудового возраста (16 лет) по отношению ко взрослым — колеблется в районе 16-17 процентов. Ок, добавим больных, неходячих, совсем уж лежачих стариков, доведем до двадцати процентов. Это два с половиной миллиона.

Двенадцать миллионов пятьсот тысяч минус два миллиона пятьсот тысяч — десять миллионов.

Сто пятьдесят тысяч из десяти миллионов — это полтора процента.

Полтора, блин, процента.

Полтора, блин, процента смогли выйти и хотя бы просто сказать «нет».

О’кей, поднимем возраст принятия решения до двадцати лет, добавим все-все-все возможные уважительные причины (именно уважительные, разговоры на кухне сюда не относятся), увеличим потенциальное число хотевших выйти на марш, но не сумевших это сделать, потому что сломал ногу, попал под лавину, лопнул аппендицит, заболел ребенок, улетел в командировку, сидел с детьми — в невероятные семь раз и округлим аж до десяти процентов.

Вот этим десяти процентам москвичей, граждан, людей, сказавшим «нет войне» — а на деле, конечно, и пяти не будет — хотя бы сказавшим, хотя бы просто это — я сочувствую.

Что будет со всеми остальными девяноста пятью процентами, которые от их имени позволяли — и позволяют до сих пор!!! — сносить «Градами» дома, кварталы, населенные пункты в соседней бывшей когда-то братской стране — мне плевать.

Куда их переселят, где они будут жить, в собачьих ли будках, в чистом ли поле, в бараках ли гулага, под собачьим ли конвоем в вагонзаки их будут заводить, головой в говно ли на допросах макать, зубы ли в подвалах вышибать — мне полностью, совершенно, абсолютно, категорически плевать. Бабушки, дедушки, многодетные мамы, безработные папы — плевать. Вот просто пле-вать.

Б…., против убийств людей они не протестуют — против убийств! Которые вот прям сейчас продолжаются, вот прям в этот вот момент! От их имени! Десять тысяч погибших. ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ! Миллионы беженцев!

Неа. Молчат. Даже до загона доехать не могут. А что их за МКАД переселяют — ах, давайте ужаснемся этому геноциду.

Да пошли на…. Девяносто процентов населения этого города для меня перестали существовать еще тогда.

И да, мои дорогие оппозиционные друзья… Да, я знаю, что для того, чтоб просто хотя бы выйти на митинг хотя бы даже в загон, в современной России уже нужна доля мужества. Но, бога ради, я вас прошу — вот просто помолчите, а? Вот, не говорите ничего про несчастных бабушек, про беспредел властей, про то, как вы «боритесь». А еще больше — не постите фотки сегодня с митинга, а завтра из Монако, ладно? Потому что борются — в Водяном. И в Широкино.

И вот до тех пор, пока в вашей ленте не появятся фотографии, как вы в Днепропетровском госпитале бинты за раненными стираете, вот пока не начнете ездить не в Барселоны с Антальями, а в Днепр и Краматорск, пока не понюхаете все это мясо, которое там по кусочкам собирают, не посмотрите в квадратные от боли зрачки, не послушаете все эти крики, не прочувствуете весь этот ад, который там устроила наша с вами страна — вот, блин, я вас прошу, не говорите просто ничего, а? Не надо. Иначе как только вы начнете удивляться, почему за ваши выходы с челобитными вас не считают противостоящими режиму героями, и рассказывать про выселяемых за МКАД бабушек — вы сразу начнете получать в ответ те потоки ненависти, которые и получаете. А потом искренне удивляться этому и искренне не понимать. Ассоциируете себя с этим Мордором? Ну, ок. Держите за всех.

Черт, шесть утра. Так и не смог заснуть после очередного такого разговора. И сигареты кончились…
Доброе утро.
Сорри.

Но вот чего я и вправду не могу понять, так это упорного желания либеральной общественности воспринимать россиян как неразумных детей, не способных нести ответственность за собственные решения.


Как только власть начинает какую-нибудь очередную фигню — сносить самострой, трюмить дальнобойщиков, сносить хрущобы вместе с пейзанами — в либеральном дискурсе сразу появляются термины «простые люди», «москвичи», «обычные граждане».
Ничего из вышеперечисленного я не понимаю.


Простые люди — это кто такие? Если есть простые, значит, есть и сложные? А чем они отличаются? У сложных людей что — три руки, две головы, полторы селезенки? А если про простых людей мы говорим, что они простые, значит себя мы априори считаем сложными? Значит у меня что, две головы, три руки? Да нет, вроде. Я — простой человек. Обычный хомо сапиенс.


А знаете, что в таких случая имеется в виду под эвфемизмом «простые люди»? Это банальный заменитель настоящих определений «безответственный» и «инфантильный». 


От «простого человека» я отличаюсь только тем, что я имею желание использовать подаренную мне природой нейронную сеть внутри моей черепной коробки , чтобы пытаться анализировать ситуацию и просчитывать возможные последствия, а «простой человек» — нет. Заметьте, я не говорю — не умеет. Я говорю именно — не хочет. 
А это и есть безответственность и инфантилизм.


Мол, Вася не может понять, что такие-то и такие-то его действия, а точнее, бездействия, приведут к таким-то и таким-то последствиям, не занимается политикой, и просто зарабатывает деньги, чтоб содержать семью? Ну, что вы от него хотите. Он же простой человек.
Да нет, друзья мои. Он не простой человек. Он — пассивный инфантил. А хочу я от него именно того, чтоб он и стал как раз человеком. 


Это именно я к Васе как раз и толерантен. Именно я к нему и либерален. И именно я считаю его не ребенком, а взрослым. И считаю, что он, как и любой, достигший возраста дееспособности, должен нести ответсвенность за свои действия или бездействия.
А меня за это обвиняют в русофобстве. 
Я говорю, что не собираюсь взрослым мужикам сопли утирать, потому что считаю их ничуть не хуже себя, а меня за это упрекают в снобизме и презрении к «русскому народу» (еще один термин, который я не понимаю).  
За то, что я отношусь ко взрослым людям как к дееспособным личностям, а не как к несмышленым младенцам. Не унижая их своим сюсюканьем и ожидая от них того же, чего и от себя — не более того. 
Он — как я. Что может быть толерантнее?


Мне совершенно не понятен и термин «обычные граждане». Что это значит? 
Если ты гражданин — ты уже выбираешь власть, контролируешь её, выбираешь стратегию развития своей страны, её общественно-политический строй и прочее, и прочее, и прочее. 
А если ты этого не делаешь, если «я не лезу в политику», если «я просто кормлю семью», если тебе тридцать лет насрать, что делает твое государство, куда оно влезает с войной, где оно убивает людей от твоего имени, кого оно сажает в лагеря — какой ты к чертям гражданин? Ты, так — народонаселение. Масса. Пейзанин.


То же самое и с «москвичами». Москвич — это тот, кто влияет на жизнь Москвы. Это самоуправление, выборность, муниципалитеты, владение землей, владение собственными дворами, принятие решений и ответственность за них. А если твой город уничтожали двадцать пять лет все кому ни лень точечными застройками, присоединением новых москв, строительством монолитных гробин, совершенно жуткими торговыми центрами, а тебе плевать было на это — ну какой же ты москвич? Так, житель Москвы.


И вот это сюсюканье, которое начинается каждый раз, как власть переключает свою репрессивную дубинку на очередной сегмент населения — я не понимаю совершенно.


Власть берет и сносит пятиэтажки, наплевав на мнение жителей?
Ну, друзья мои. Ну, согласно статистике, восемьдесят шесть процентов из вас считают, что чужое — отжимать-то как раз и можно! Не улавливаете связи? Это же вы выписали власти мандат на отжим чужих земель. Ну, ок. Получите. Распишитесь. Вы взрослые дееспосбные люди. Вам говорили, к чему это приведет. Держите в обе руки. 
Я — самый толерантный человек на земле. Я категорически уважаю ваше решение. Все желания должны исполняться.


Власть разгоняет дальнобойщиков? Ну, что я могу сказать. Вы же не лезли в политику, когда власть разгоняла пятую колонну, крымских татар, таджиков, из которых они лепили «ваххабитов», геев и кого там угодно еще. А когда я и такие как я на каждом углу истерили, что нельзя создавать росгвардии с такими полномочиями и принимать законы, разрешающие открывать огонь по толпе — ну, вы же как раз считали, что Росгвардия и защитит вас от оранжевой напасти в виде меня? 
Ну, ок. Вот вам Росгвардия. Получите.


Стране было плевать, когда один царь со сверхидеей от её именни ввел войска в ближневосточную страну за морем, начал там от вашего, да-да — от вашего, от вашего — имени поддерживать людоедский режим, травящий детей газом, вы всем этим не интересовались, просто смотрели концерт в освобожденной Пальмире, а потом просто полетели в Египет самолетом А321 над Синайским полуостровом? Ну, что я могу сказать…


Так что все эти стенания по поводу несчастных обычных граждан, которых сейчас отселяют в Новую Москву, меня не трогают совершенно. 


Кто из вас, друзья мои, протестовал против присоединения этого аппендикса, куда вас сейчас высылают? Я думаю, что-то типа 0,6 процента. Вот, да, вам я сочуствую.  
Остальных «все устраивало» — ведь так же? 
Ну, что сказать. От вашего имени Коммунарка — это теперь тоже Москва. Добро пожаловать за МКАД, в столицу нашей родины.


Кто из вас протестовал против присоединения Крыма? Четырнадцать процентов? Да, друзья, вам я сочувствую. Но мы — проиграли. Я сам теперь в Праге на птичьих правах. И помочь уже больше, сорри, ничем не могу. Потому что пятнадцть лет назад против уничтожения независимого телеканала протестовало — сколько? Ноль ноль два процента? Ну…


А все остальные — вы получили ровно то, что хотели, друзья мои. Ровно то, что построили сами.
Ну, предупреждали же.


Хотите, чтоб было по-другому — становитесь непростыми. Становитесь сложными. Берите на себя груз принятия решений и ответсвенности за них. А до тех пор где вам жить, как вам жить, что есть и где умирать — за вас будут решать совсем другие люди.


И, пожалуйста, мои оппозиционные товарищи, прошу вас, не употребляйте больше эти термины. Они оскорбительны по отношению как к самому понятию взрослой самостоятельной неприкосновенной личности, так и по отношению к понятию разума.
Захотите в следующий раз включить это сюсюканье, лучше уж называйте напрямую «дураками».
По крайней мере это будет честнее. 

В рамках проекта «Журналистика без посредников»
Поучаствовать в проекте можно ЗДЕСЬ

16 апреля 2017

Вся правда о Пасхе

Ну, ладно. Так и быть. Давайте я вам расскажу всю правду.

Люди не воскресают. А уж тем более несколько раз подряд, отдельно для католиков, протестантов, православных и пр. Умер — так умер. Всё. В этом мире так уж принято. К сожалению.

Покраска яиц и испечение мучных изделий никоим образом не способствуют воскрешению людей из мертвых. Воскрешению людей из мертвых способствуют криогеника, работа с геномом, клонирование, медицинские опыты, стволовые клетки, генная инженерия, искусственное оплодотворение, изучение старения и борьба за продление жизни. Ну, в общем, все то, против чего так активно борется церковь, называя реальную работу по бессмертию исчадием ада. Прочитайте об этом сегодняшний замечательный пост Михаила Батина. Брызгание веником водой на купленные сегодня мучные изделия и обклеенные китайскими пластиковыми наклейками куриные яйца не ведет к каким-либо изменениям молекулярной структуры данных продуктов и не придает им каких-либо особых свойств.

Равно как и произнесение особых слов в особом порядке над водой также не ведет к изменению её структуры и так же не придает ей особых свойств, которые она потом могла бы передавать куличам и яйцам.

Некоего неизвестного, так ни разу никем и не видимого, существа, которое настолько могущественно, что смогло создать Вселенную с каждым атомом в обозреваемом космосе — а это, на секундочку так, напомню, 93 млрд. световых лет — но при этом пытается нам доказать свое существование тем примитивным фокусом, что его помощники в запертом помещении без свидетелей поджигают зажигалками ватку — не существует. Сорри.

Нематериальные литературные персонажи эпоса древних кочевых племен не могут оплодотворять материальные яйцеклетки, да еще таким образом, что их потомство после смерти улетает на небеса. Мертвые не летают. Сорри.

Того Иисуса Христа, которого нам описывает Библия, не существовало. Он не ходил по воде, не превращал её в вино, не кормил пятью хлебами тысячи человек, не возвращал зрение, не левитировал и не оставался живым после того, как его убили. Сорри.

Ада нет, рая нет, бородатого мужика на облаке, который следит за каждым из нас, нет, никакой нематериальной субстанции, отправляющейся на небо из нашего тела после смерти нет, вечной жизни нет, попы все врут, черти на сковородках никого не жарят, ангелы в белых одеждах никому песни не поют, если человек умирает — он просто умирает. И все. Сорри.

Именно поэтому я предпочитаю человеческий суд божьему. Хочу, чтобы каждый за свои преступления отвечал в реальном мире.

Ну, вот как-то так.

С Пасхой!

Посмотрел «Выживший». Ответственно заявляю — при таком переломе, какой у Ди Каприо был показан вначале, ни с какой деревяшкой он через две недели ходить бы не смог. Судя по положению стопы, у него сломаны обе берцовые — а это полгода в аппарате Илизарова. Но дело даже не в этом. Дело в том, что при таком переломе разрываются все сосуды и начинают образовываться тромбы. А еще из сломанной кости в кровь выделяются какие-то там жиры. Липиды. Короче, в заданных условиях с таким переломом он бы просто умер через неделю, и, собственно, на этом все.

2716938

А еще человека невозможно заштопать обычной иглой. Во-первых, он, с…, твердый. Хрен проткнешь. А во-вторых — кровь. Пальцы скользят. Иголка для шитья по людям представляет собой такое уже почти шило, здоровый четырехгранный сапожный крюк такой, загнутый реально как рыболовный крючок. И шьют людей не пальцами, а медицинскими круглогубчиками такими. Потому что пальцами просто не проткнешь.
А еще это трындец как больно. Меня шили под новокаином (доктор, шутник — ну чего, обезболивающее колоть или так потерпишь?) — и то я с кушетки сполз бледный, как смерть, и пропотевший насквозь. Так что в вышивание по людям наживую я не верю.

А еще после этого температура подскакивает под сорок и пару дней просто лежишь влежку, какое там по Аляске со сломанной ногой шастать. Я после операции на истерике под новокаином — а чо такова, боль прошла же! — поехал домой, действие новокаина через двадцать минут закончилось, ещё и шов еще мясо порвал — в общем, через сорок минут я превратился просто в повисший на костылях мешок с говном и двигаться не мог совершенно. Меня принесли домой, прислонили к двери, сказали — вот, это ваше, с войны приехало, получайте, и дальше я не помню.

А еще болевой шок. Когда в поезде «Анапа-Москва» мне перебило ступню выброшенной из впереди идущего вагона бутылкой, я просто повис на окне и блевал, хотя дырка была не такая уж большая. Сосуд, правда, перебило. Кровь фонтанчиком таким метра на два в высоту брызгала, на стену — это правда.

А еще боль вытягивает все силы. Двигаться потом невозможно. Сестра меня полезла марлей чистить прямо вовнутрь — я так подозреваю, что это не самая сильная боль, которую можно причинить человеку — но вытерпеть её я смог секунд пятнадцать, а потом просто два дня в прострации. Какие там хождения по лесу. Причем, когда она второй раз пришла и увидела мои зрачки перед повтором экзекуции, такая: а чего ж ты раньше не сказал, я бы обезболивающего дала. Эммм... б…. А чего, так можно было?

А еще в медвежьей шкуре плавать невозможно. Я в летних штанах и кроссовках уже метров через сто булькать начинаю, какие там сапоги и шуба. Первые две-три минуты одежда помогает держаться на воде, пока воздух из неё не уйдет, а потом, как она пропитается, просто идешь на дно камнем и привет. Руками-то шевелить невозможно уже.

А еще в горной реке зимой пять-семь минут — и гипотермия. У меня два раза была. Без огня — через полчаса отрубаешься и все.

Нет, я верю, что Хью Гласс в реальности прополз эти свои триста километров — но он их именно прополз. И валялся он перед этим без сознания пять дней.

Но, в целом, ничего так кинцо. Не «Оскар», конечно, но вполне себе на твердую четверку с плюсом. Я думал, хуже будет.

ЗЫ: А еще можете меня поздравить — я уже с палочкой хожу
ЗЫЫ: Заделаться в кинокритики что ли…

Оригинал

Самое обсуждаемое

Популярное за неделю

Сегодня в эфире